Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

мнению Радославова посол передал в МИД сообщение о готовности всё переиграть — при единственном условии: если Сербия подтвердит гарантии «старших» от 14 сентября или хотя бы Россия присоединится к этим гарантиям. Тогда мобилизация может быть свернута.

Ответа, однако, не последовало — после летнего разгрома русских войск никаких рычагов давления на сербское руководство у Петербурга уже не было. Тем не менее София по-прежнему пыталась тянуть и, возможно, тянула бы еще невесть сколько времени, если бы не события в соседней Греции, где ситуация, в течение года обостряясь, к концу сентября сложилась совершенно безумная.

Саму по себе Элладу с ее сомнительной армией серьезным фактором не считали ни Согласие, ни Союз, но вот ее геостратегическое положение — порты, острова, обеспечивавшие идеальные подходы к проливам, — представляло огромную ценность. И за эту ценность шла нешуточная борьба, расколовшая страну на два примерно равных непримиримых лагеря.

Король Константин, женатый на сестре кайзера Вильгельма, был убежденным сторонником Рейха и твердо стоял за нейтралитет. Офицерский корпус, крестьянство и прочие «консерваторы» его поддерживали, стоя на том, что «Греции своего достаточно» и не нужно влезать в авантюры. Это, кстати, как позже показала жизнь, было абсолютно верно.

А вот премьер-министр Элефтериос Венизелос, тесно связанный с Англией, опираясь на олигархов-судовладельцев, делал всё, чтобы втянуть Элладу в войну на стороне Антанты, а потом, после победы, создать на руинах Порты «Великую Грецию». И, поскольку Конституция у греков была куда менее либеральна, чем у болгар, передавить не получалось ни у того, ни у другого.

Но Венизелос, чувствуя за спиной поддержку сэров и месье, пошел в беспредел, ведя дело к войне без учета мнения короля, — и в конце концов сам, от имени правительства, пригласил в нейтральную страну войска Антанты, которые и высадились в Салониках 5 октября, в ответ на протест главы государства сообщив, что знать его не знают, а признают только премьера.

Всё это, конечно, пунктиром (в деталях ситуация глубже, но не буду уклоняться), но главное в этом для нас, что Фердинанд, скуповатый, но за информацию всегда плативший щедро, о развитии сюжета от своих информаторов в Афинах и Париже знал многое. И когда Согласие, высадив 150 тысяч англо-французских солдат, с места в карьер развернуло Салоникский фронт, а сверх того поступили данные о сербском плане нанесения превентивного удара, стало ясно, что медлить далее уже просто невозможно — дождаться удара с юга можно запросто. Это соображение сыграло не последнюю роль в объявлении мобилизации, начало которой Фердинанд откладывал с недели на неделю.

А далее всё уже шло само собой, силою вещей. 14 октября 1915 года София объявила войну Сербии — с указанием, что ни с кем больше воевать не хочет. Болгарские войска перешли сербскую границу, а утром 15 октября, на несколько дней опередив «собратьев во Антанте», Россия объявила войну Болгарии. Меньше чем неделю спустя суда Черноморского флота обстреляли Варну, не причинив особых разрушений, но расставив все точки над «ё».

ДИВАННЫЙ ПОЛК

И российская пресса взревела. Лучшие публицисты страны, все как один сплошь патриоты, вообще целый год, практически со старта военных действий, возмущались «ударом в спину со стороны Болгарии, ответившей черной неблагодарностью за Освобождение», то есть тем, что София осталась в стороне, а не сразу же вступила в войну на стороне империи, чтобы помочь «братской, славянской, православной, сделавшей ей столько добра Сербии и ее доброму старому королю».

«Болгарский "нейтралитет", — писали "Ведомости" в сентябре, — сшит белыми нитками. [...] И без мобилизации, без официального соглашения с Турцией очевидно болгарское предательство, игра в руку немецким родственникам царя Фердинанда. [...] Дальнейшие шаги болгарских предателей могут быть только в том направлении, что они либо врасплох нападут на злосчастную Сербию, либо пропустят австро-германские войска через свою территорию к Константинополю». А знаменитый Лев Тихомиров еще в августе отметил в дневнике: «Болгария вступила с Турцией в соглашение. И как знать — эти болгарские Иуды не ударят ли на нас открыто?».

Теперь же, подхватив официальную линию, заданную в Манифесте, ведущие патриотические публицисты и вовсе вошли в полную симфонию. Общим местом стало вспоминать давние, еще в 1888-м сказанные слова Дмитрия Иловайского о недопустимости «утверждения немецко-католической династии в православной славянской стране, освобожденной потоками русской крови». На все лады склоняли и МИД, как писал Дмитрий Бодиско, «подобно слепцу, прощелкавший Болгарию».

«Болгария — против России! — возмущалась консервативная "Земщина". — Против России, освободившей Болгарию из-под турецкого ига, создавшей на своих костях и крови ее независимость!.. Но этого мало, Болгария выступает против России в союзе с Турцией, которая в течение пяти веков держала ее в унизительном рабстве, насиловала ее женщин, оскверняла ее храмы!.. И это не злословие — это быль!» И так далее, с общим выводом: «Сколько оскорблений должно было испытать русское народное чувство, прежде чем истощилось долготерпение благодушного русского народа и он решился с горечью отвернуться от созданного им государства, которое своим освободителям и всему славянству отплатило черной неблагодарностью, коварством и изменой!».

И опять с упоминанием Иловайского: «Но кто же более виновен в создавшемся положении? Не наша ли дипломатия, допустившая отдачу Болгарии во власть принца Баттенбергского, а затем Кобургского... На что же рассчитывал князь Горчаков, соглашаясь освобожденных болгар от турецкого ига отдать под иго врагов славянства? Что же он думал, немецкие принцы будут защищать славян от порабощения их Австрией и Германией?». В итоге, констатировало издание, «свершилось то, что и должно было свершиться» и «мы же это подготовили по своей расхлябанности, вечно гоняясь за призраками и политическими утопиями».

Доставалось, короче, всем. И МИДу, который «всё прозевал и всё прохлопал», и «болгарофилам» типа Павла Милюкова, «более доверявшего коварной Болгарии, чем милой, кроткой Сербии», и болгарам в целом, которые «народ маленький и по территории, и по духу, но самолюбивый и одержимый манией величия, позволяют себе мечту о Царьграде, который был и есть принадлежность России». Доходило даже до эсхатологии: дескать, всему виной «отход Церкви Болгарской от Церкви Константинопольской», а то и «признаки старой ереси богумильства, что и доказали, предательски напав на невинную православную Сербию». И вообще, не относятся болгары «к семье славянской, но являются потомками гуннов, несколько в свое время ославяненных».

Иными словами, «предателей болгар» распинали оптом и в розницу, мельчайшие же попытки рассмотреть вопрос в «недоброжелательном к делу Согласия ракурсе» карались немедленно и строго. Скажем, размышлять о причинах случившегося, обращаться к истокам вопроса или, еще хуже, упоминать, что все-таки не Болгария объявила войну