Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

Панафье, послом Франции, и Александром Савинским, объяснять общественные настроения, переть против которых элиты не смогли бы, даже если бы захотели, нельзя говорить и о том, что «несмотря на свою грубость, немцы нашли слабую сторону здоровой и практической болгарской натуры; они поняли, что мегаломания — уязвимое место болгар, и не упускают случая играть на этой слабой струне...». То есть, возможно, конечно, и «мегаломания», но ровно в той мере, в какой «мегаломания» — стремление Рейха собрать под свою крышу всех немцев или истерика «lа belle France»[91] насчет Эльзаса и Лотарингии. Особенно если иметь в виду то, что, учитывая фактор беженцев и фактор ВМРО, нейтралитет или союз с Антантой ценой отказа от Македонии в конечном итоге вполне могли вылиться во внутреннюю нестабильность, если не в гражданскую войну. А чтобы заставить народ забыть такие вещи, нужно ломать через колено даже не одно поколение, а два, если не три.

Так что, как верно констатировал спустя несколько лет после Великой войны граф Иштван фон Буриан, преемник Леопольда фон Берхтольда на посту министра иностранных дел в Вене, «если бы Болгария осталась нейтральной, ей пришлось бы отказаться от своей национальной программы, чего общество сделать не могло. Вопрос стоял только "с кем идти". Реальность сложилась так, что ей было суждено идти только с нами». Но, правда, летом 1915 года, вплоть до середины августа, реальность всё еще могла сложиться по-всякому.

И СУМРАЧНЫЙ ГЕРМАНСКИЙ ГЕНИЙ

Если не разбираться в деталях, безумно интересных, но лишних, наилучшим образом разъяснена ситуация июля-августа в мемуарах Джорджа Бьюкенена: «Несмотря на то, что в Софии и Белграде продолжались переговоры, с каждым уходящим днем наши планы становились всё более безнадежными. Позиция России во Второй Балканской войне не была забыта в первой столице, в то же время после падения Варшавы и Ковно дело союзников казалось проигранным. Король Фердинанд [...] был не таким человеком, чтобы связать себя с проигравшей стороной, тем более что Германия готова была заплатить ему двойную цену по сравнению с той, которую ему предлагали союзники за сотрудничество».

И это, отмечу, чистая правда. Пока Лондон с Парижем (мнение Петербурга уже серьезным не считалось) плели словесные кружева, в полном смысле слова навязывая свои условия, казалось бы, моське, Берлин делал реальное дело, всем своим видом показывая, что имеет дело со слоном — небольшим, но важным. И это неудивительно: руководство обоих Рейхов, прекрасно понимая, чем может кончиться затяжная война, которая и так уже затянулась, делало ставку на пусть запоздалый, но решительный удар и крайне нуждалось в помощи Софии.

«Болгария не заслуживает пренебрежения. Болгарская армия, несомненно, лучшая из местных. Без Болгарии мы не добьемся прорыва на Балканах, без Болгарии мы не сможем удержать Дарданелл», — категорически указывал в это время Ганс фон Вангенгейм, и то же самое, в унисон, писал Альфред фон Тирпиц. Поэтому в ходе переговоров — не о союзе даже, ни в коем случае, а всего лишь о нейтралитете — представители Рейхов соглашались на всё, сперва в рамках разумного (все земли, где говорят по-болгарски, хотя бы и на диалектах, должны быть болгарскими), а затем уже и вне рамок (берите столько Сербии, сколько сможете унести). При этом они еще и давили на Стамбул, требуя «частично компенсировать нарушение Лондонского мира», то есть отдать болгарам часть отбитого в 1913-м и на том окончательно закрыть все старые споры, открыв новую главу.

Идея была, что и говорить, красивая. К тому же хотя софийский политикум в период Второй Балканской и оценил умеренность Порты и отношение к туркам стало несколько лучше, назвать его хорошим не рискнул бы никто — разве что на фоне отношения к сербам и румынам. И это в «верхах», а для «низов» турки по-прежнему оставались турками. С другой стороны, и в Стамбуле болгарам не особо доверяли. Так что берлинским дипломатам пришлось проявить чудеса кнута и пряника; главный переговорщик Рейха по ходу дела даже погиб, но немцы — чудо чудное! — сочли за благо замять дело.

В итоге, впрочем, стороны все-таки сошлись, и партнеры в фесках, уныло кивнув, согласились отдать Болгарии несколько небольших, но очень важных участков Восточной Фракии — долину реки Марица, то есть все села, населенные славянами, аж до окраин Одрина, да еще и очень важную железную дорогу, — и всё это всего лишь за нейтралитет. Однако политики «старшего» Рейха смотрели не на один шаг вперед, а гораздо дальше, и примирение Порты с Болгарией было для них только лишь стартовой площадкой очередного этапа.

Естественно, воспользовались новым окном возможностей и в Софии. В конце июня, когда все нюансы конвенции с турками были проговорены и началась работа над документами, Радославов аккуратно слил некоторые детали в прессу, подчеркнув, что «главная тенденция внешней политики Болгарии не изменилась. В интересах Болгарии — сохранять нейтралитет, принятый согласно с желанием Тройственного Согласия. Может ли такое положение длиться бесконечно? Думаю, что нет, но...» — и дальше завел речь про условия, на которых вступление в войну возможно. «Болгарский народ единодушен в требовании Македонии — этой болгарской Эльзас-Лотарингии, писал он и очень четко добавлял: — Чтобы решиться на новую войну после того, как две уже стоили так дорого, Болгария должна знать, что она получит. Болгария в настоящее время ведет переговоры только с Четверным Согласием, а также с Турцией по вопросу о Фракийской железной дороге».

Таким образом, впервые за год из уст одного из болгарских лидеров высшего уровня прозвучало заявление о том, что «при некоторых условиях принципиальный нейтралитет перестанет быть безусловным принципом». Очень мягко, предельно сослагательно, но прозвучало. И это был явный намек Антанте на то, что ее хитрую игру в Софии понимают и обмануть себя не позволят.

В КРУГУ ДРУЗЕЙ НЕ ЩЕЛКАЙ КЛЮВОМ

С этого момента процесс большого торга вышел на новый уровень, и болгарам предлагали больше, чем кому бы то ни было, а они, принимая предложения, не связывали себя никакими окончательными обязательствами.

Больше того, спустя почти полтора месяца — в конце августа, когда соглашение с Турцией уже подготовили и подписание вот-вот должно было состояться, премьер, пригласив посла империи, сообщил ему, что «Порта делает шаг навстречу, по доброй воле восстанавливая справедливость», после чего, как вспоминает Савинский, «назвав эти уступки своей idee fixe, пояснил, что они сделаны за нейтралитет — только за нейтралитет, без всяких обязательств со стороны Болгарии [...] и выразил надежду, что страны Согласия отнесутся к этому мирному