Фартовые - Эльмира Нетесова

— Стрелять их всех надо, как гадов! — шипела плоскогрудая черная, как ворона, баба, сидевшая впереди Дяди.

Тому от этих слов тошно стало. Он едва сдерживал себя. Старался не упустить ни одного слова обвинителя.

«Поднаторел. Ишь, как рубит, — думал пахан, слушая обвинительную речь. И с горечью вздохнул — Видно, «вышки» не миновать…»

Но вдруг, изложив суть обвинения и систему доказательств, Яровой сказал, что подсудимые, совершив тяжкие преступления, дали и достоверные показания, чем не столько помогли следствию, сколько, и это важнее, продемонстрировали то прозрение души, которое зовется раскаянием. Искренним.

Попросил у суда Шнобелю, с учетом первой судимости, десять лет лишения свободы. Крысе — пятнадцать.

О Крысе — Дядя впитывал каждое слово — адвокат сказал:

— Жизнь этого человека сложилась крайне неблагополучно. Голод отнял родителей. Беспризорничал. Попадись тогда на его пути добрый человек, может, вырос бы тружеником. Ведь началось с куска хлеба, который стащил он не из куража. Ни у кого не шевельнулась жалость к мальчишке еще тогда. Схватили, избили, озлобили. И вот — результат. А не мы ль виноваты в этом? Хотя бы отчасти. Мы — это общество я имею в виду…

Когда судейские вошли в зал после совещания, Дяде показалось, что это ему зачитывают приговор: Шнобелю — восемь, Крысе — пятнадцать лет лишения свободы. Первому — режим усиленный, второму — особый.

Дядя вышел из суда следом за Яровым. Но тот шел по улице, не оглядываясь. Видно, спокойно было на душе и совести человека.

Дядя жгуче позавидовал ему. Сам он давно вот так ходить не может. Все с оглядкой, тенью, с шепотом да по темну. Не ходил, шнырял чаще. Жил, страшась громко кашлять. Едва милицию завидит, бегом, от греха подальше. И так вся жизнь, словно взаймы взятая. Себе не в радость, другим в горе. Изгой — вспомнил пахан мудреное для него словечко, услышанное

в зоне от интеллигентов, их там много было. «Изгой и есть», — вернулся он к зданию суда.

Шнобель и Крыса сидели в коридоре опустевшего суда, их вывел покурить в ожидании воронка молодой охранник. Дядя подошел к нему:

— Разреши, сынок, передать вот этим двоим курева, да покушать немного. Один из них, — указал на Шнобеля, — соседом моим был. Дозволь, ради Бога.

Охранник кивнул головой. Отвернулся.

Дядя отдал сумку с харчами, купленными заранее. Кенты спешно выхватили ее.

Пахан едва заметно кивнул головой к выходу, мол, слиняем?

Шнобель отвернулся. Крыса огляделся по сторонам, но даже не привстав. Дядя, все поняв, не промедлил уйти. Вовремя. Навстречу уже спешил прибывший на «воронке» конвой. Если бы не столь респектабельный вид, как у адвоката или даже самого судьи, не разминулся бы Дядя с бравыми сержантами и старшинами у входной двери.

— Алеша! Откуда у спецконтингента сумка взялась?

— Да человек тут подходил. Попросил еду передать соседу и курево.

— Проверить надо было передачу. А вдруг там неположенное? Да и соседи у него одни фартовые, — сказал один из милиционеров.

— Нет. Это человек порядочный. Вежливый, интеллигентный. Сразу было видно, что не из их кодлы. Я их брата нюхом чую, — хвалился охранник.

— И все же проверить передачу надо, — взял сумку из цепких рук Крысы милиционер.

Он стал вытаскивать из нее пачки масла и сахара, колбасу и тушенку, дешевые консервы с лососевой икрой и крабами — все, чем были заставлены полки солидных магазинов и самых захудалых палаток и ларьков. И даже копченую кету Дядя не забыл вложить, и курево. Много. И, как положено, не папиросы или сигареты, а табак, в котором проще проверить, нет ли недозволенных вложений.

— Что ж, все в порядке. Ничего лишнего, — вернули сумку Крысе. Тот впился в нее обеими руками.

Тут же подъехала машина. И, открыв дверь, милиционер скомандовал:

— Вперед, фартовые!

Дядя видел, как поднялся в стальную коробку Шнобель, потом — Крыса с сумкой. Следом — конвой. За ними с лязгом закрылась дверь.

Дядя провожал машину взглядом.

«Удастся свидеться когда-нибудь или нет? Может, в последний раз… Но ведь предложил слинять. Был шанс. Почему не захотели? Испугались охранника? Так я бы сам его вырубил. Крыса видел, в моем клифте карман оттопырен, «пушка» там. И по коридору не обязательно было уходить. В первую же дверь вломиться и в окно. Первый этаж… Ушли бы красиво. Да только упустили свое… И я из-за таких мокриц рисковал! Так не рассчитывайте, не будет вам в зоне от меня подогрева», — решил Дядя и, диво, на душе от того легче, светлее.

Он не знал, не мог предположить, что изменило его кентов за время следствия. А у них было над чем задуматься.

Особо тяжело пережил случившееся Шнобель. Покуда допекала боль, ни о чем путном думать не мог. А едва зажили ноги, в голову всякие мысли полезли. Захотелось жить. Боялся расстрела. И когда услышал приговор, заплакал. Сам себя ругал за слабость, но слезы предательски делали из фартового простого мужика, умеющего страдать.

Жизнь… Он не будет расстрелян!

Крыса молча выслушал приговор. Не впервой в жизни стоять перед судом навытяжку. В памяти прокручивал выступление адвоката:

«Вот хмырь, все наружу вывернул. Ничего не забыл. А на слезы как давил! С таким языком ему в паханы прямая дорога была бы. Только не дурак. Он и тут заколачивает жирно. А все ж отмазал он меня от «вышки». Дай ему Бог здоровья. Уж было совсем хотел со шкурой проститься. Но пофартило. Правда, обвинитель не просил «вышку», но суд мог сам и без просьб ее определить. Такие случаи известны… Значит, засыпались кенты. Теперь весь общак у него одного, а Дядя слинять фаловал. Да мусора прихлопнули бы, как крысу. У них пушки. И что толку было бы с того, что в суде «вышку» не схлопотал. Может, повезет, может, выйду на волю. Но уж тогда дерну с Дяди свой положняк…»

Дядя понимал, что теперь его авторитет упадет и в зонах, куда попадут кенты. Уж они во всех неудачах его обвинят. «Президенты» да «бугры» закажут законникам лепиться к незадачливому пахану. И станет он для них — западло.

Ни один фартовый не нарисуется к нему. Не признает, не пойдет на дело.

Пахан не знал, что Крыса уже больше никогда не выйдет на свободу. Умрет в зоне. Тихо. Не проснувшись зимним, пасмурным утром. Он не станет мучиться, не оповестит криком зэков о своей кончине.

И старый лагерный патологоанатом скажет случайному собеседнику:

— Вот уж не думал, что этот тип способен умереть от кровоизлияния. Ему же все человеческое было чуждо. А кончина самая банальная. Вот и выходит, что смерть, как и рождение, по особым, не людьми придуманным закономерностям происходит…

Навсегда завяжет с фартовыми Шнобель. Еще в зоне, отколовшись от воров, перейдет в барак к работягам. За уход в откол будет не раз бит, унижен и высмеян. Сколько угроз услышит, сколько выстрадает! Но все это — ничто в сравненье с тем временем, когда сидел под следствием, не зная, что его ожидает.

В зоне станет кузнецом. Эта специальность будет кормить. В память о фарте останутся лишь наколки да горькая изморозь на висках. Появится у Шнобеля и семья.

Хорошо, когда после жизненных перетрясок есть куда вернуться, отогреть свое сердце в тепле человеческом. Где тебя не попрекнут прошлым, не напомнят об ошибках. Где бережно залечат раны памяти.

Дом есть не у каждого. Не всем так везет. Не всякого ждут. Счастлив тот, кому туда открыта дверь.

Глава пятая ЖИВУЩИЙ МЕСТЬЮ — НЕ ЖИВЕТ

Цапля ждал Дядю у входа на почту. Оглядывался по сторонам. Дома сказал, что пойдет прогуляться.

Фартовый не надеялся, что пахан отдаст ему положенное — законную долю из общака, а потому, не обольщаясь предстоящим, ожидал развязки. Понимал, что пахан, недосчитавшись денег, заподозрит в краже его, Цаплю. Кого же еще? Потому прихватил кастет и перо. «Пушки» у фартового не было никогда.

Не прийти не мог. Ведь обнаруживший нехватку денег, не заставший Цаплю на условном месте, Дядя кинется искать его, чтобы наказать за подлянку. Хорошо, если на Цаплю нарвется, не на Ивановну и девчушку.

Время подходило к обусловленному. На часах было без четверти три, когда законник услышал за спиной знакомое:

— Хиляй в скверик, кент. Валяй вперед. Да шустрее…

Цапля безоговорочно пошагал к скверу. Кастет надел вмиг.

Нож приготовил в дело. Почему-то только ноги не слушались, подгибались, как ватные. Да лоб холодным потом заливало до самых глаз.

— Сворачивай! — послышалось сзади, когда в аллею уперлась тенистая, глухая тропка.

Цапля ступил на нее, резко повернулся и отскочил в сторону неожиданно.

Дядя был не один. Вместе с ним шел Кубышка.

Фартовый понял все по-своему. И зная, что лучшая защита— это нападение, въехал Дяде кастетом в висок. Кубышку — в бок пером, без слов. Тот только взвизгнул:

— Кент, за что?