Фартовые - Эльмира Нетесова

— Вкинул бы при свете. Да мусора тебя тут же сгребут.

Это — как два пальца… Кентов твоих уже накрыли. Всех повязали, как фрайеров. Еще вчера. Тебе повезло. Я тебя и за суд, и за прокуратуру, и за милицию… Не все тебе срываться.

— Ну, лярва, это ты их застучал мусорам? — скрипнул зубами Дядя.

— Я. Но не их. Тебя, свинья вонючая, хотел в тюрягу! — влип кулак в висок.

Перед глазами Дяди замелькали красные шары. Они, едва взлетев, взрывались огненными искрами.

— Падлюка! Они при чем? Меня бы мокрил. Их за что? — шарил в кармане наган. Но его еще в притоне, зная горячий характер Дяди, предусмотрительно вытащили кенты.

— Сука! Стукач! Замокрю! — впервые схватил Дядя Медведя за плечо, тут же — за горло. Но удар в пах отбросил пахана в самый дальний угол сарая.

— Запомни, тварь блатная, если я обещал, свое сделаю. Говорил, что удар тебе верну, кажется, неплохо отмудохал тебя. А теперь сдам тебя властям. Чтоб все было, как положено.

В этот миг Дядя нащупал стоявшие в углу вилы. Едва Медведь открыл дверь и Дядя увидел, что тот собирается закрыть его в сарае снаружи, рванул вилы и в один прыжок оказался рядом. Медведь поздно приметил ржавый трезубец, поразивший его в самое сердце.

А Дядя затрусил к троим кентам, жившим совсем на другом конце города.

Пахана бил озноб. От верной смерти ушел. Ведь чудом из рук этого зверя живьем вышел. «Эх и файный из него кент получился бы, водись у него мозги в тыкве», — Дядя пожалел Медведя. Но в следующую минуту уже забыл о нем.

В этот день Дядя навестил железнодорожный вокзал. Поезд из Александровска, прибывший вечером, привез недавних зэков, освободившихся считанные дни назад.

Были средь них щипачи и фарцовщики, пятеро воров в законе. Последние мечтали скорее вернуться в Одессу, откуда они и попали на Сахалин.

Пахан знал лишь одного из них. Перетолковав наскоро, уговорил прибывших остаться. И привез на хазу к троим, которых собирался навестить.

Новым фартовым нужно было оглядеться, перевести дух, вжиться. Сразу на дело, едва вернувшихся с ходки, никто не брал. Да и сами законники рисковать не хотели. Следовало набраться сил, вдоволь отъесться, побаловать себя водкой и бабами. А главное — вернуть жадность к деньгам. На воле без них нельзя. В тюрьме не деньги — кулак кормилец.

Дядя поручил новых кентов своим и решил наведаться в пивной бар, где собирались законники двух «малин», не признавших Дядю своим паханом. Эти фартовые, сплошь из приезжих с юга, промышляли сами. Не признавали и законников Дяди. Но и не враждовали с ними.

Эти «малины» брали к себе далеко не всякого. И, соблюдая воровской закон, всегда делились с Дядей новостями, слухами. Иногда угощали пахана. Но не более того.

В чужих «малинах» были наслышаны о неудачах Дядиных фартовых. Сочувствовали. Говорили о своих бедах. Рассказывали, где приклеились на время освободившиеся из заключения.

Пахан прошел мимо прокуратуры. Было темно. В кабинете Ярового горел яркий свет. И Дяде вспомнилась Оха. Тогда этого следователя не восприняли всерьез фартовые. И поплатились…

Теперь он заматерел. Вон как кентов хватает. «Пачками, — скрипнул зубами пахан: — А ведь и меня от смерти спасал. И на суде просил не лишать свободы. Говорил, что верит в проснувшуюся совесть и зрелый разум», — усмехнулся Дядя невесело. Рука сжала рукоять нагана, когда в окне мелькнула тень следователя.

«Встреться ты мне теперь, угрохал бы не сморгнув. За каждого кента с тебя свой навар сорвал бы. Всех замел. Попутал, как фрайеров. До меня добираешься. А вот хрен тебе! Не повяжешь, не отправишь в ходку», — злился пахан. И понимал, что уж теперь не отделаться сроком. Слишком многих замокрил. Завяз в дерьме по уши. И уж если теперь накроет его Яровой, от высшей меры наказания не уйти. Этот все размотает.

«Лучше сам себе маслину влеплю, чем мусорам дамся. Нынче мне терять нечего. А и жизнь опаскудила. Теперь уж и от наваров нет былой радости. Нет надежных кентов. Все фрайера, падлы… Фартить трудно. Но разве сечет это следчий? Он свой навар снимает — кайф, от того что кентов моих гребет. Навроде он умней нас. Но ничего, Аркаша, припутаю тебя, шкуру до задницы спущу, дальше сам из нее выскочишь», — застыл Дядя перед окнами прокуратуры.

«Вот, падла, обнаглел вовсе. Даже спиной к окну встал. Может, мусоров вызвал, чтоб меня накрыли?» — спохватился Дядя и свернул в первый же переулок. Оттуда кручеными улочками— в пивбар.

Там честная компания в полном сборе. Кипешатся, ботают о своих делах. Их главарь, одноглазый Ворон, официантку за зад пощипывает. А остальные ужираются до обморока.

Ворон, увидев Дядю, пригласил к столу. Оглянувшись по сторонам, спросил шепотом:

— Это твои мужика на кожзаводе гробанули вилами?

— Хрен их знает. А что?

— Ох и кипеж там поднялся! Баба мусоров вызвала. Та весь район обшмонали. С собаками носились. Накроют кого — крышка…

— Этот фрайер моих кентов заложил. Вот и схлопотал. Все по делу, — признался Дядя.

— Уловил. Значит, сам ты его замокрил. А я думал — кенты. Ну да схлопотал падла свое. А теперь ты послушай. Не суйся эти дни на железку. Там облавы будут.

— Засек, — согласно кивнул Дядя.

— Берендей с тебя калган снимет, когда нарисуется. Все его «малины» ты просрал. Никого не осталось. Как теперь дышать будешь? — спросил Ворон.

— Не всех. Есть кенты. И пусть твоя тыква за мой кентель не болит. Берендей найдет, как дышать, — оборвал Дядя фартового.

— Хотя я одного твоего видел. Вчера. По темпу.

— Кого?

— Цаплю. Он около универмага ошивался. Я подумал, что ты его на стреме держишь.

Дядю словно ветром сдуло. Он решил найти кента. Думал, что и его накрыла милиция. Он ведь был вместе со всеми в притоне. «Может, не один Цапля сумел смыться от легавых?»— радовался пахан, торопясь на старую хазу, где собирались его законники, когда в городе начинались повальные облавы.

Цапля в это время спокойно жил в доме Ивановны. Он вовсе не думал идти к кентам. Здесь, в старой хибаре, насквозь продуваемой всеми ветрами, было ему тепло и спокойно.

Здесь открыл он для себя простую и дорогую утеху от того, что он любим. И что пороки, за которые высмеивали его кенты, оказываются достоинствами. Ведь ни у кого на всем белом свете нет таких стройных и сильных ног, как у него. Так говорила Ивановна. Она любила его всего. Любила больше, чем саму себя. Она отмыла его. Приучила есть по три раза в день. Она понемногу приучала его к семье. И Цапля все охотнее шел ей навстречу.

Теперь он хоть изредка, но заходил в магазин за продуктами, Его уже не тянуло в ресторан.

Понравилось ему сумерничать у печурки, пить чай. А иногда, после бани, выпив по рюмке с Ивановной, поесть домашнего холодца с хреном, жареную рыбу и пельмени.

Его рубашки всегда были чистыми, накрахмаленными. И решил Цапля завязать с «малиной», уйти в откол навсегда, жить с семьей, где его восприняли и признали своим.

В тот день, когда фартовые завязли в притоне вместе с Дядей, Цапля поспешил домой. Из общака, который тащил он в чемодане, стянул фартовый пяток пачек сотенных. С такими деньгами по притонам не таскаются. И законник, сунув деньги под матрац, дышал спокойно.

Его исчезновение кенты приметили не сразу. Когда их везли в воронке. И поняли, что баба спасла Цаплю от горя, от тюрьмы, очередной ходки. Да и баба ли? Может, сама любовь? А значит, верно, что она творит чудеса.

Фартовые не ругали кента. Порадовались, что остался на воле. И когда за ними, скрежеща, закрылись железные ворота тюрьмы, иные из законников пожелали Цапле не загреметь сюда.

Конечно, знай они, что стянул их кент из общака часть денег, разразились бы черными проклятьями.

А Дядя теперь тоже не знал бы кого подозревать. Кентов не спросишь, засыпались. А свидеться придется ли когда-нибудь?..

Аркадий Федорович Яровой к этому времени уже направил в суд материалы дела на Крысу и Шнобеля. Эти фартовые на очной ставке готовы были вцепиться в горло друг другу. Не скрывали ненависти к Дяде. Винили его во всех бедах.

Когда милиция привезла в тюрьму целую машину законников, работавший в хозобслуге ростовский вор даже ахнул. И сказал громко:

— Не иначе, как ихний пахан ссучился. Нет, я с такой падлой на фарт не пошел бы. Западло: хозяин-курва! Сам где-то кайфует, а фартовые попухли. С добра ли такое?…

Сказанное было услышано и законники задумались. Прошлого не вернуть. Это верно. Но почему все «малины» посыпались, а Дядя на воле? Такого не было при Берендее. Тот всегда ходил на крупные дела с кентами. Не было в городе «малин», не признавших Берендея. На него никто не рисковал открыть хайло, либо поднять руку. Берендей никогда не давал к этому повода.

Берендей лишь два раза за все годы собирал сходки. Да и то не для наказания фартовых.

Берендей никому не грозил и ни на кого не кричал. Считал, что крик — удел баб и слабаков. А таких он в «малинах» не держал.