Флэш без козырей - Джордж Фрейзер

Линкольн стоял поодаль, молча наблюдая всю эту картину из-под своих кустистых бровей.

Но когда они перевели нас в другой дом и я, наконец, относительно удобно устроился в кровати, он вошел и очень вежливо попросил наших хозяев на минутку оставить нас наедине.

— Боюсь, что почтенным жителям Портсмута этим вечером придется обойтись без меня, — заметил он, — они могут посчитать мое присутствие в одном из общественных мест несколько неудобным. Ну, вообще-то одной удачной речи в день вполне достаточно.

Когда нас оставили вдвоем, Линкольн присел у моей постели, держа свой цилиндр на коленях.

— Ну а теперь, сэр, — сказал он, повернув ко мне свою величественную голову, — могу ли услышать из ваших уст некоторые детали? В последний раз в Вашингтоне я расстался с весьма респектабельным офицером флота, а этой ночью встретился с раненым беглецом, спасшимся из лап охотников за беглыми рабами, переправившись по льду через Огайо. Как вы понимаете, это — не простое любопытство. Я еще и один из законодателей этой страны [XLI*], один из тех, кто создает и защищает ее законы, некоторые из которых я сегодня решительно нарушил ради вас. Полагаю, я заслуживаю кое-каких уточнений. Прошу вас, начинайте, мистер Комбер!

Я так и сделал. Впрочем, лгать Линкольну не было особого смысла: у меня не хватило времени как следует подготовиться к этому разговору, а он видел все насквозь. Так что, начиная с Нового Орлеана, я рассказал ему всю правду — про Крикса, мою поездку с Рэндольфом, про все, что случилось на пароходе и потом у Мандевилей, невольничий фургон и Касси, Мемфис и наше последнее бегство. Конечно же, я сохранил в тайне некоторые пикантные детали и варварский поступок Мандевиля объяснил тем, что Омохундро случайно заехал с другими охотниками в Грейстоунз и опознал меня. Вот как они у себя на Юге поступают с теми, кто участвует в работе «Подземки». Линкольн внимательно слушал, не отводя своих пронзительных глаз от моего лица. После того как я закончил, он некоторое время просидел молча, над чем-то размышляя, а затем произнес:

— Ну, хорошо, — и после продолжительной паузы, — но это только история. — Снова пауза и: — Да, это всего лишь рассказ. — Он кашлянул: — Мне не приходилось слышать ничего столь же трогательного с тех пор, как я последний раз побывал в Либерал-клубе. Вы больше совсем ничего не хотите к этому добавить? Никаких деталей, которые вы, возможно, могли — гм — случайно упустить?

— Это все, сэр, — удивленно пробормотал я.

— Понимаю, понимаю. Я просто подумал было — ну, например, нечто вроде бегства на воздушном шаре из Арканзаса или, быть может, стычка с пиратами и аллигаторами в болотах Луизианы, знаете, как оно бывает…

Я возмутился — неужели он не верит мне?

— О, напротив, я не усомнился ни на минуту — в большей или меньшей степени, конечно. Нет, я верю вам, сэр, мое удивление лишь искренняя дань восхищения, которое я питаю к вам. В Америке, как и во многих других уголках мира, трудно поверить лишь полной правде. Меня поразило не то, что вы мне рассказали, а скорее то, о чем предпочли умолчать. Как бы там ни было, я не буду на вас давить, не хочу сбивать вас с пути истинного…

— Если вы сомневаетесь в моих словах, — сухо заметил я, — то можете расспросить эту девушку, Касси.

— Я уже это сделал, и ее рассказ подтверждает большую часть вашей истории. Замечательная женщина, должен вам сказать, у нее сильный характер. — Он вновь задумчиво похрустел пальцами: — И к тому же очень, очень красива. Вы заметили? Полагаю, сама царица Савская не могла бы выглядеть лучше — «черная, но миловидная», не так ли? Кроме того, могу добавить, что то, что вы рассказали о Рэндольфе, вполне совпадает с тем, что газеты писали о его бегстве с парохода…

— Его бегстве?

— О, да, конечно. Он вновь объявился недели две назад где-то в Вермонте и, полагаю, что сейчас уже в Канаде. Либеральные газетенки полны описанием его подвигов, — Линкольн улыбнулся, — я не думаю, что вы виноваты в отсутствии столь же полного описания вашего участия в этой эскападе. Там больше ни про кого нет ни полслова — все только о Джордже Рэндольфе. Но это вполне соответствует всему тому, что я о нем слышал. Он, должно быть, необычайный человек. Правда, он мог бы быть благодарным и вам — по крайней мере до определенной степени.

— Я в этом сомневаюсь, — буркнул я.

— Так ли это? Ну да ладно, полагаю, вы уже заметили, что хотя благодарность почти ничего не стоит, люди не торопятся выражать ее. Более того, иногда они даже готовы платить большие деньги только за то, чтобы этого не делать. Странно, конечно, зато так по-человечески. — Он помолчал с минуту: — Вы по-прежнему уверены, что вам больше нечего сообщить мне, мистер Комбер?

— Но о чем же, сэр? — пылко спросил я. — Я не могу вспомнить ничего такого…

— Ну, в этом я сомневаюсь, — усмехнулся он, — кое о чем, вы не забываете никогда. Но, знаете ли, о чем я думаю, мистер Комбер? Говоря прямо, как мужчина мужчине? Я вот смотрю на вас, дивный образчик молодого британца, с правильной речью, с великолепной осанкой и прекрасными бакенбардами — и все вспоминаю историю об одном благородном джентльмене с Юга, которую мне рассказали в Иллинойсе. Быть может, и вы слыхали ее?

Я ответил, что нет.

— Так вот что рассказывают об этом благородном джентльмене с Юга — он, дескать, такой честный, что не украдет даже реки у Миссисипи. Нет, не обижайтесь. Я уже говорил в Вашингтоне — я знаю о вас не более того, что мне позволяет знать мой опыт общения с людьми, который говорит мне, что вы — обманщик. Но опять-таки я не знаю этого наверняка! Вся проблема с людьми, такими, как вы и, возможно, как я, состоит в том, что никто никогда не выведет нас полностью на чистую воду. В этом и наше бремя — мы не несем соответствующей кары за наши проступки, что со временем все более затрудняет нам путь к избавлению от пороков. — Он споткнулся о складки ковра. — В любом случае, я — адвокат, а не судья! Не думаю также, что действительно хотел бы знать о вас абсолютно все. Мне достаточно, что сегодня вы переправили эту девушку через реку Огайо. Не знаю, почему и для чего или вследствие какого странного стечения обстоятельств. Мне достаточно того, что она здесь и ее больше не закуют в цепи.

Что ж, если это волновало его больше всего — я был только «за». Правда, его слова о том, что он подозревает во мне жулика, не могли меня не беспокоить. Похоже, было самое время попробовать немного его умаслить.

— Сэр, — торжественно провозгласил я, — все мои усилия, направленные на спасение этой несчастной девушки, все трудности побега, все отчаянные планы, к которым я был вынужден прибегнуть, рана, полученная при ее защите. Я сказал рана? Скорее, царапина. Все это не имело бы цены, если бы в трудную минуту не послужило на благо нашего общего великого дела. Все это, сэр, было деяниями, достойными настоящего христианского героя, и, если позволите, величия нашего духа.