Росстань - Гурулев Альберт Семенович

— Давно я таких больших замков не видел, — сказал Лахов. — С таким замком никакой вор не страшен.

— Да разве вора замок удержит? Замок — это только для честного человека замок. Да и зачем дверь вору? Сорви с окон ставни — да залезай. Ставенки-то совсем слабенькие.

— И не боитесь? — совсем уж серьезно спросил Лахов.

— Не, не боюсь, — тоже серьезно ответила продавец. — Своих всех знаем. Свои не полезут, на виду друг у друга живем. А чужие тоже не придут. Собаки ночью беда как злые. Да и мужик у меня — охотник, хорошо стрелять умеет.

— Ну и я тогда к вам не полезу. Все равно у вас больше вина нет. У меня теперь другая забота: где бы мяса купить.

— Летом какое мясо? Только для себя кто овечку заколет, не на продажу. — Продавец посмотрела на Ксению, встретилась с нею глазами. — Может быть, у Олоевых есть мясо? — спросила она сама себя. — Во-он в тот дом пойди, спроси. Может, продадут немного.

Ксения согласно кивнула головой, приглашающе посмотрела на Лахова, и Лахов уже качнулся навстречу Ксении, но продавец вдруг сказала:

— Мне, однако, поговорить с ними самой надо. Пойдем, девка. Ксения сунула розовую покупку Лахову в руки и с готовностью пошла рядом с продавцом.

Лахов смотрел вслед Ксении, и в груди у него разливался теплый поток нежности. И ему уже нравилась эта прибитая к земле деревушка, нравились люди, живущие в ней, и он знал, что, сколько бы ни прошло лет, он будет вспоминать с добрым родственным чувством все эти места, эти горы, этот берег. И в этот же миг Лахову показалось, что он сделал открытие: только женщина, только она, только женщина, тронувшая твою душу до радостной боли, может дать ощущение родственности тех мест, где ты побывал.

Ксения вернулась быстро, еще издали весело и успокаивающе помахала рукой, сообщая, что все в порядке. Лахов сел в машину, рванулся навстречу Ксении, описал вокруг нее полукруг, резко притормозил, приоткрыл дверку и, едва Ксения села, снова набрал скорость.

— И тебя на скаку подхвачу! — то ли пропел, то ли прокричал Лахов. Ему было весело, и он ощущал себя удачливым и способным сделать многое в этой жизни.

— Куда едем, начальник?

— Куда-нибудь к берегу, чтобы можно развести костер.

Эта излучина байкальского берега понравилась сразу.

Небольшой каменистый мысок чуть выдался в море, отгораживая излучину от северных ветров, и, хотя в море погуливала некрутая, но все же волна и на ее вершине изредка появлялись ленивые белые барашки, здесь было тихо и покойно. От желтого песчано-галечного пляжа берег круто взбегал на зеленый и просторный взлобок, и дальше берег равнинно плыл к ближним хребтам. А на мысочке у самого уреза воды, среди угловатых и не истертых временем камней и под прикрытием скальной стенки росло полдесятка сосенок. Не привычных лиственниц, а сосенок. Лахов не поверил себе, но, подойдя ближе, убедился — сосенки. Тоненькие, стройные, изящные. Но по всему видно: не по возрасту малы сосенки, от злой бескормицы истончали до хрупкой изящности. Что-то продуманное виделось в этом разбросе больших и малых камней и трогательном соседстве с ними истонченных сосенок, словно поработали над этим кусочком природы японские художники.

— Сад камней, — сказала Ксения.

Лахов посмотрел на Ксению, и ему снова, который раз, показалось, что они удивительно родственны и расставались лишь на время и всегда помнили об этой родственности. Где-то в дальнем холодном уголочке сознания попискивала мысль, что все это не так — у нее и у него в прошлом шла своя жизнь, где не было даже места на долгие воспоминания друг о друге, — но всей душою Лахов чувствовал, что нет для него сейчас человека роднее, чем Ксения, и радовался этой родственности. Ведь не случайно же вот сейчас, секунду назад Лахов именно это и хотел сказать: сад камней.

— Остановимся здесь? — спросил Лахов и чуть приобнял Ксению, и этот жест был сейчас естественным и нужным душе Лахова.

— Конечно. Разве можно желать лучшего? Думать-то об этом и то грешно, — ответила Ксения, и Лахову вновь показалось, что именно эти слова он и хотел сейчас сказать, еще с радостным ознобом подумалось: да неужели он нашел ту единственную женщину, которая предназначалась провидением именно ему.

Когда-то читал Лахов, что Бог, создав людей, — где, когда родилась эта легенда? — рассек их пополам и разбросал половинки по обширному белому свету. Мужчина — это половинка, женщина — это половинка. И лишь вместе они — единое целое, лишь вместе они — человек. Встретятся на бескрайних просторах эти ничего не знающие друг о друге мужчина и женщина — счастье, не встретятся… А так чаще и бывает. Мир огромен.

Мир огромен. Огромно было синее небо, под которым сейчас стояли Лахов и Ксения, голубые воды озера-моря уходили и вправо и влево за горбатый горизонт и там сливались с небом, и огромны были ощетинившиеся снежными пиками хребты на той, восточной, стороне моря, за которым угадывались дальние дали. Но эта огромность не пугала. Душе было хорошо в этом высоком, солнечном и вольном мире.

— Так кто тут помирает с голоду? — Лахов вдруг вспомнил, что они с Ксенией давно уже пропустили время обеда. — Это мы сейчас, мигом. Сейчас будет костер.

И все-то у Лахова ладилось в этот час. Чуть ли не за триста метров он разглядел выброшенную морем корягу, изловчился забросить ее, тяжеленную, себе за спину и притащить к табору. И топориком, легким своим, почти игрушечным топориком, развалил ее на разнокалиберные полешки, с одной спички развел костер, воткнул в землю березовую рогатулину, уже чуть обугленную у прежних костров, укрепил таганок, навесил над огнем полуведерный казан с водой. Он чувствовал себя старшим на этом берегу, ответственным за благополучие женщины, должным принимать решения, пусть хоть вот такие житейские незначительные, но нужные в данный момент. И выполнять их. Он расчистил от камней небольшой участок на зеленом берегу и установил палатку, все эти дни без пользы пролежавшую в багажнике. Расстелил полосатый машинный тент на траве — скатерть-самобранка — и выставил на стол все, что у него осталось из небогатых городских запасов.

И это был по-настоящему счастливый день. Воля, простор, небо, вода, уютное безлюдье и чувство щемящей родственности с человеком, сидящим рядом с тобой. Лишь один раз за весь день на дым костра приплыла лодка с тремя подвыпившими местными парнями.

— Рыбы надо? — крикнули с лодки.

— А какая у вас рыба? — спросил Лахов.

— Какая хочешь. Омуль. Сиг есть.

Ни омуля, ни сига Лахову было не поймать, и он заинтересованно привстал.

— Ну тогда, конечно, надо.

— А водка есть? Мы только на выпивку сменяем.

— Нет, — сказал Лахов и вспомнил пыльную бутылку вина на полке местного магазина.

— Ну тогда и разговоров нет. — Парень, как бы подразнивая, поднял на вытянутой руке большую рыбину и небрежно бросил ее на дно лодки.

— Может, за деньги продадите? — Лахову очень захотелось получить редкую рыбину.

— За деньги? — вдруг очнулся один из рыбаков, маленький и тщедушный, на особицу пьяный, с тусклым безумием в черных глазах, — Тебе деньги нужны? — В его голосе послышалась непонятная скандальная злоба. — Я могу дать. — Парень вывернул из кармана горсть мятых купюр, полез из лодки. — На́ деньги, на́!

Крупный парень рывком осадил приятеля и, опершись веслом о дно, оттолкнул лодку от берега.

Лахов забрел в воду, остужая закипевшее раздражение, но раздражение не проходило, и он стоял в воде до тех пор, пока в ногах не появилась ноющая боль.

— Иди сюда, — позвала от костра Ксения.

На эти недолгие минуты дурного разговора с рыбаками Лахов, казалось, забыл о Ксении. Он не спеша вернулся к костру, сел, скрестив по-бурятски ноги, чуть настороженно посмотрел на Ксению.

— Не расстраивайся. Есть из-за чего расстраиваться.

— Да я и не расстраиваюсь. Просто неприятно. Как будто… — Лахов сжал пальцы, подыскивая нужное слово, — В общем, неприятно. А потом думал, что и ты…

— Я? А что я?