Росстань - Гурулев Альберт Семенович

Он поставил тогда чемодан посреди пустой и гулкой комнаты и не спеша огляделся. Спешить было некуда: эта комната теперь принадлежала ему. Давно не беленные стены выцвели. Кое-где остались яркие пятна, сохранившие первоначальный цвет, — здесь висели картины или портреты хозяев. Там, где большое овальное пятно, определенно, было зеркало. На полу валялись обрывки бумаг, старая книжка без обложки, растоптанный домашний тапочек, почему-то один, и тряпка неопределенного назначения.

Прежние жильцы съехали из комнаты совсем недавно, но в комнате пахло уже нежилым. Воздух устоялся, заглох. Лахов прошел к окну и стал открывать форточку. За несколько дней бездействия форточка, видимо, разучилась открываться. Но Лахов поднажал, и она открылась неожиданно, во всю ширину. Вид из окна как вид, хотя мог быть лучше. Крыши домов, вдали блестящие луковицы реставрируемой церкви, теперь памятника архитектуры. Двор узкий, сдавленный со всех сторон каменными стенами и лишенный всякой зелени. Правда, одно хилое деревце во дворе все же было, оно чудом росло на плоской крыше старой постройки. На первом этаже дома какая-то контора — ее вывеску Лахов еще не успел разглядеть — и во двор то и дело въезжают машины, и из машин выходят люди с портфелями и без портфелей. Все эти люди сейчас Лахову виделись одинакового роста: как-никак пятый этаж.

А комната досталась ему хорошая. Просторная, с высоким потолком, с одним, но большим окном. И даже с телефоном. Но она была пустой, эта комната, не наполнена голосами и родственной жизнью, делающей жизнь осмысленной и устойчивой. Стены были чужими.

«Может быть, это мое последнее жилье и отсюда меня понесут хоронить?» — подумал Лахов. И даже не подумал, а как бы услышал свой внутренний голос, свой, но живущий сейчас как бы обособленно.

— Может быть, может быть, — торопливо и чуть раздраженно ответил Лахов, стараясь раздражением отбиться от подступающего чувства одиночества, способного превратиться в тоску, и с радостью услышал осторожный стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Лахов.

В притвор двери просунулось сморщенное личико Феклы Михайловны, на котором светились пугливым любопытством мышиные глазки.

— Может, надо чего? Так вы не стесняйтесь.

— Вот веник бы надо.

— Я чичас, чичас, — заторопилась Фекла Михайловна. И почти сразу же появилась в комнате, будто веник она уже держала за спиной. Фекла Михайловна подала веник, но уходить не собиралась, топталась посреди комнаты, и было видно, что ей хочется поговорить, но она не знала, не могла придумать, о чем можно поговорить с незнакомым еще новым жильцом, и только топталась на месте, коротко всплескивала руками и повторяла: «Так-так, так-так». И Лахов не знал, о чем бы можно поговорить со старухой, скучающей, как он уже понимал, без людей, радующейся любому обращенному к ней слову, и испытывал смущение, не находя этих слов.

И с той поры уже год прошел, даже чуть больше. Время-то как скачет! И не придержишь его, не замедлишь, как ни старайся.

Спал Лахов плохо. Временами ему казалось, что он не спит совсем, лишь на какое-то время прикрывает глаза, но, открыв их снова, замечал, что ночь изменилась, пусть маленьким, но скачком, и это значило, что на короткое время он засыпал. День был еще далеко и шел как никогда медленно. Вначале растаял Млечный Путь — только что вот был, а нету его уже, — потом Лахов увидел, что попритухли звезды. Вдруг вспомнил, что с вечера не было видно никаких звезд, сплошные тучи и холодный неуютный ветер, а он хоть и не спал, а не приметил — так засыпал все-таки, значит! — как очистилось небо и притих ветер. Зацвикала предутренняя птица, и Лахов увидел светлую полоску неба на северо-востоке. Поредела темнота в лощинах и на склонах сопок, стала сквознее, невесомей. И земля, и Байкал, и небо были еще серыми, лишенными красок, холодными и равнодушными. Но день шел, приближался, несмело рождались тусклые краски, они набирали силу. Внезапно вершины западных сопок высветились солнцем, желтым сияющим солнцем. Желтый поток солнца медленно потек по склонам вниз, наполняя землю жизнью, радостью, надеждой.

Лахов выбрался из спальника и, поеживаясь от утренней байкальской знобкости, пошел к воде. Около кострища он остановился, вспомнил свои ночные слезы, бесприютное свое поскуливание, вспомнил все это без всякого стыда, хотя сейчас, солнечным утром, его тоска, его одиночество казались ему больше надуманными, чем они есть на самом деле. Все, или почти все, теперь так живут. Просто время пришло такое, что рушатся, распадаются большие семейные кланы на маленькие обособленные семьи. Да пожелай сейчас все родственники объединиться — ничего не получится, время такое. Время, и все тут. Есть у Лахова маленькая теорийка, так сказать, для собственного потребления, хотя и не совсем новая, которая как-то объясняла некоторые нелады человека с современностью: устройство мира, техника развиваются столь стремительно, что человек, его суть, его мироощущение никак не поспевают за этим прогрессом — да и несет ли стремительный прогресс человеку счастье, стал ли он за последнее столетие более счастливым? — вот и мается бедолага, словно у него одна нога много короче другой.

Днем Лахов, пожалуй, никогда бы не заплакал. Днем все чувства под привычным контролем рассудка, днем нет того страха даже перед небытием. А ночью… Самые чистые чувства — чистые в своем качестве — посещали Лахова во сне. Страх там был страхом, печаль печалью, а радость радостью. Давно, пожалуй, с самого детства, наяву он не испытывал светлой, охватывающей все его существо радости, как обрадовавшись чему-нибудь во сне. А проснувшись, долго еще оставался во власти этой радости и сожалел, что наяву с ним уже не может случиться такое.

Ночной ветер выдул из кострища почти весь пепел, оставив лишь почерневшие головешки, и Лахов подумал, что сейчас он их расколет топориком на мелкую щепу — лучшая растопка после бересты, — но тут же решил костра не разжигать, а сразу ехать на турбазу, к Ксении. К ней? Ну конечно же, к ней! Разве не она, Ксения, родственная ему душа, разве не у нее столь понимающий взгляд, столь добрый голос? Он обрадовался своему решению, обрадовался тому, что светлой и легкой надеждой всколыхнулась душа — и не во сне колыхнулась, а наяву, — и тут же забеспокоился, заторопился: а не обидел ли он вчера Ксению внезапным и необъяснимым своим отъездом, да и не поздно ли он вдруг едет к ней. Быть может, лучше всего, спокойнее, взять и махнуть в город, в привычную суету, в привычную жизнь и забыть об этой встрече? Ведь что там от себя прятаться: за последние годы он почти и не вспоминал о Ксении. Не до того было, некогда. Тут же он прогнал эту мыслишку, устыдился ее, с суеверной надеждой подумал, что судьба испытывает его и еще раз дает возможность вытащить счастливый билет.

Он торопливо сбросал в багажник разбросанные вокруг машины пожитки, сбросал как попало, словно он безнадежно опаздывал к назначенному часу, хотя о времени они совсем не договаривались, и было так рано, что летнее солнце еще только наливалось белой силой, а на западных склонах сопок все еще лежали густые тени. Сев за руль, он попытался себя успокоить, что Ксению он по-настоящему и не знает, он больше придумал ее себе, да и отзовется ли она на сегодняшний его призыв. Откуда в нем такая уверенность? Хоть и считал Лахов, что он неплохо разбирается в людях, но совсем недавно, да всего полмесяца назад, почти перед самым отъездом на Байкал ему представился случай усомниться в своих способностях. За эту поездку Лахов уже не раз вспомнил тот день.

Уж год он прожил в коммунальной квартире и думал, что соседей-то он хорошо знает, знает, кто чем дышит. И Феклу Михайловну, и медсестру Марину, и пенсионерку Нину Владимировну. Даже самый загадочный Павел уже не представлял загадки. Кухня-то общая. Но вот произошел любопытный случай, который в те суетные дни не особенно привлек внимание Лахова, а на досуге вспомнился, вспомнился по-особому.

В самой большой и солнечной комнате квартиры жила одинокая полнеющая женщина лет за сорок, все еще довольно красивая. Работала она где-то в столовой, была хорошо одета, при деньгах, жила открыто и, казалось, была довольна жизнью, как бывает доволен человек, живущий именно своей жизнью. Так, по крайней мере, думал Лахов об Ольге и думал, что она достигла в жизни всего или почти всего, к чему стремилась. Думал, да ошибался.