Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

месяцы делал какие-то записи по той теме, которая и определила тогда, по сути, его дальнейший жизненный путь. Полагая довольно нелепо, что нынешнее его перемещение по земле это и есть исполнение, выполнение той темы и задания.

Матриархат призрачный здешний – истинный или мнимый, хотя кто же мог усомниться в реальности жизни в племени, – заставил его думать о том популярном сейчас вопросе – был ли матриархат вообще. Но ведь была книга Бахофена «Материнское право», да и привычно ведь полагали, что тысячелетия матриархата привели к бесправному положению женщины в греческом античном полисе. Подумал также о том, что давно не перечитывал платоновский «Пир», попытался войти в интернет, но в поезде это было сделать невозможно. Пришлось восстанавливать отрывки диалога по фрагментам в памяти. Почему-то всплыла только одна фраза из диалога прославления Эроса-Эрота: «Что же такое, Сократ и Диотима, любовь к прекрасному?»

Больше ничего он вспомнить не мог, и прежняя мысль – не являвшаяся уже месяц – о том, что надо было писать о нуле у Лейбница, вновь вошла, и почему-то в его уме, отчасти зараженном сном, появились два слова «половина нуля» – давняя его мечта, – будто бы можно было дробить нуль на части, но не дойти до предела.

Перебила его постоянные мысли приблизительная фраза из того же платонова диалога, впрочем, ему казалось, близкая к одному из переводов, ибо из оригинала по занятиям в университете прошлой осенью он помнил лишь несколько слов: …любовь умеренных… – это прекрасная, небесная любовь… это Эрот музы Урании, Эрот же Полигимнии – музы, поющей гимны для всех, – пошл, и прибегать к нему, если уж дело дошло до этого, следует с осторожностью, чтобы он принес удовольствие и не породил невоздержанности. Также о Диотиме-мантинеянке, прорицательнице, что-то еще было, о том, что Эрот – великий гений, посредник между богами и смертными.

Но здесь объявили его станцию назначения – Хайнань, и вскоре дождливым пасмурным днем он уже пробирался на машине со случайными попутчиками по извилистой дороге в сером мраморном ущелье, где до горной реки в глубине было столько же, сколько до краев скал, откуда словно прозрачные нити и полотна свисали падающие вниз водопады.

В храм ли Весны, как его все называли вокруг, он стремился, или в безымянный женский монастырь в центре острова, было неясно, – Ira не подавала вестей. Они замедляли ход перед опасными поворотами, где нависали камни, или выжидательно останавливались перед тоннелями, если видели встречный свет, бивший по стенам гротов. В пещере девяти поворотов они особенно долго ехали в полутьме, когда резкими разрывами появлялся отрывок неба и встречная скала на той стороне ущелья. Нынешний путь был несравненно легче того, что много лет назад надо было преодолевать монахиням, которые стремились к монастырю, но все равно они пробирались по этой дороге очень долго. Наконец в бессолнечное время они достигли цели.

Деревянная огромная пагода возвышалась на холме, откуда, когда он туда поднялся, были видны дороги – одна, по которой он добрался сюда, приходила через нависшие над обрывом к глубокой реке гроты и пещеры, другая дорога уходила в горный тоннель, так что он с высоты почувствовал себя в центре мира этого острова.

Рядом был монастырь – именно тот буддийский женский монастырь, куда стремилась Ira, где она, несомненно, была, но сейчас ее здесь не было – ее мобильный молчал. Подойдя поближе к самому монастырю, он пытался увидеть его послушниц, хотя бы одну, но никого не было, лишь обритый буддийский монах в оранжевом одеянии быстро прошел перед ним, не взглянув. Он стоял совершенно один, лишь далеко внизу у моста через реку он увидел несколько человек, вероятно, туристов, потому что несколько раз там сверкнула их оптика. Он подошел поближе к длинным зеленоватым галереям, наверное, которые цветом и светом своим подражали нефриту, он увидел небольшой и тихий фонтан, в середине которого стояла каменная женская фигура.

Это была Гуаньинь, фонтан омывал ее ноги, словно бы переливаясь через край, рядом плескался, изливая воду из клюва, окаменевший дельфин. Ira, несомненно, видела все это. Но он понял, что она отсюда исчезла, – туда, куда она, он знал, стремилась, через столицу Тайбей, в портовый город на самом севере острова.

Гуаньинь – он погнался за ней, в темном метро он ехал из столицы на север и вышел в дождливый день на самом севере острова в портовом городе. Все было пасмурно, и вокруг была повисшая вода, за контурами людей он видел портовые темные краны, и вдруг справа на холме – белую, почти сверкающую фигуру, царящую над городом.

Он повернул левее, в сторону порта, но путей к ней не было. Он видел ее отовсюду, она в серой и зеленой завесах дождя и листьев белела над городом, слегка накреняясь над ним. Но он не видел ни одной дороги, выводившей к ее подножью на холме. Она была словно статуя на носу корабля, а кораблем был сейчас остров.

Он преодолел большой уже путь под дождем, обогнул чуть не четверть города, но видел, что не было здесь пути. Он остановился передохнуть у самой подошвы горы, взгляд его скользил, скользнул и остановился на мемориальной надписи о том, что здесь в тридцатые годы погиб японский принц. Но надо было искать путь наверх, и он решил вернуться. Он возвратился к тому месту у вокзала, с которого начал, поворачивая теперь направо и обходя фигуру на холме со спины. Он потерял ее из виду, потому что улица нависала над мостовой выступами домов, пошли какие-то галереи, арки у самой мостовой, под которыми существовала своя непрерывная и важная жизнь. Мастерские, магазины, какие-то китайские кафе – правда, все это было сейчас закрыто и загрязнено дождем, и людей под низкими сплошными галереями, ведущими вдоль улицы, почти не было. Он увидал вдруг двух маленьких девочек, по-видимому, школьниц, что быстро шли ему навстречу, взявшись за руки. Он их окликнул, как ему показалось, по-китайски. Они его явно не поняли, и тогда он обратился к ним по-английски и спросил их, как ему найти дорогу к Гуаньинь. Тут они закивали, улыбнулись и, повернув назад, побежали, оглядываясь и показывая дорогу. Какой-то старый китаец в соломенной шляпе под дождем странно и пристально, укоризненно улыбаясь, смотрел им вослед.

Девочки оборачивались, и подбегали к нему, думая, что он отстает, хотя он шел быстро, – они прошли уже километр, и когда он стал подозревать, что он вместе с ними опишет круг, они неожиданно остановились и указали ему на неприметную асфальтовую дорогу, которая вилась вглубь зеленого и темного парка, уходящего на холм.