В балканских ущельях - Карл Май

Лицо его сразу привлекло мое внимание. Он наверняка был уверен, что нас доставили сюда как арестованных. То, что мы гордо и независимо въехали верхом во двор, произвело на него столь сильное впечатление, что он так и не смог скрыть тупого изумления, и я бы рассмеялся, если б не заметил в его источающих ненависть глазах нечто такое, что явно не подпадало под определение тупости.

Мы спешились. Я передал Оско поводья и подошел к хавасам.

— Где коджабаши?45

Я задал этот вопрос командным голосом. Полицейский отдал честь и рапортовал:

— Внутри, дома. Желаешь с ним поговорить?

— Да.

— Я доложу. Скажи мне твои имя и чин.

— Я сам доложусь.

Отстранив его, я направился к двери. Тут она отворилась, и вышел высокий и худой человек, еще более тощий, чем нищий и Мюбарек.

Он был весь закутан в кафтан, прикрывавший даже ступни. На голове его красовался тюрбан, ткань которого лет пятьдесят назад была, наверное, белой. Шея была настолько длинной и тонкой, что я подивился, как она может удерживать голову. Он оглядел меня маленькими глазками без ресниц и спросил:

— К кому тебе надо?

— К коджабаши.

— Это я. А кто ты?

— Я иностранец, которому поручено передать тебе одно послание.

Он хотел что-то ответить, но не успел, ибо в этот момент во дворе появились сержант со своими людьми и они заголосили:

— Аллахи! Валлахи! Вот он!

Со всех сторон между тем подпирал народ. Но никто не произнес ни слова, будто мы находились в мечети. Место, где валялась ножками к небу перевернутая скамейка, было для этих людей священно. Может быть, кого-то из них уже наказывали здесь, приковав за голые ноги к деревянной лавке. Такие воспоминания всегда действуют удручающе.

Чиновник, вместо того чтобы мне ответить, обратился к сержанту:

— Ну что, вы его так и не привезли? Хотите палок? Тут один хавас, запыхавшись от долгого бега, указал на меня пальцем и ответил:

— Да вот он!

— Что? Это он и есть?

— Да!

Коджабаши снова повернулся ко мне и оглядел с ног до головы. При этом его голова покачивалась из стороны в сторону, как маятник, а лицо приняло строгое выражение.

— Значит, ты и есть арестант?

— Я? Нет, я не арестант, — ответил я спокойно.

— Но сержант сказал…

— Он говорит неправду.

— Нет, я правду говорю, это он и есть! — настаивал хавас.

— Слышишь? — опять обратился ко мне коджабаши. — А ты называешь его лжецом!

— А я говорю тебе, он лжет. Ты видел нас, когда мы въезжали во двор?

— Да, я как раз стоял у окна.

— Значит, заметил, что мы сидели верхом. Я по своей воле приехал к тебе. Хавасы появились уже позже. Это что — арест?

— Да, ты приехал немного раньше, но полиция вас задержала. Так что вы мои пленники.

— Ты жестоко ошибаешься.

— Я коджабаши и никогда не ошибаюсь. Заруби себе на носу.

— Тогда я тебе докажу, что нет такого коджи в мире, которому я позволил бы называть меня своим пленником.

Несколько быстрых шагов, и я в седле. Мои спутники мгновенно последовали моему примеру.

— Сиди, к воротам? — спросил Халеф.

— Нет, мы остаемся, я хочу лишь проехаться. Похоже, вороной понял мои намерения: показал, на что способен, выделывая всевозможные кульбиты.

— Закройте ворота! — приказал судья хавасам.

— Кто дотронется до ворот, получит копытом! — сказал я с угрозой.

Ни один из хавасов не тронулся с места. Коджа повторил приказ — тот же результат. В руках у меня играла плетка. Я проехал так близко от них, что вороной заржал прямо им в лица. Чиновник проворно отскочил, заслонился руками и завопил:

— Что ты себе позволяешь? Не знаешь, где находишься?

— Я-то знаю. Но зато ты не ведаешь, кто перед тобой. Твой коллега из Салоников — макредж46 — сказал бы тебе, как подобает обращаться с тебдили кияфет иледжи — путешествующим инкогнито.

Мои слова, сказанные угрожающим тоном, были не чем иным, как хвастовством, которого я никогда не позволил бы себе при других обстоятельствах. Но они оказали необходимое действие, потому как старый баши произнес более любезным тоном:

— Ты тебдили? Я же не знал этого. Почему сразу не сказал?

— Потому, что ты не интересовался ни моим именем, ни документами.

— Так скажи, кто ты.

— Потом. Сначала я хочу знать, считаешь ли ты меня по-прежнему своим пленником. А я буду действовать в зависимости от этого.

Это заявление повергло его в изумление. Он, властитель Остромджи и ее окрестностей, должен был забрать свои слова обратно! Робко поглядывая на меня, он тянул с ответом. Голова его покачивалась в раздумье.

— Итак, ответ, или мы уезжаем.

— Господин, — наконец выговорил он, — вас не связывали, не заковывали. Поэтому можно предположить, что вы не арестованы.

— Хорошо, этого мне достаточно. Но не вздумай отказываться от своих слов! Я доложу начальству!

— Ты знаешь макреджа?

— Это не твое дело. Хватит того, что он об этом узнает. Ты посылал за мной. Из этого я заключил, что у тебя есть что сказать мне. Готов выслушать тебя.

Забавно было наблюдать за его лицом. Мы явно поменялись ролями. Я разговаривал с ним в буквальном смысле слова сверху вниз, ибо сидел в седле. На его физиономии отражались и гнев, и смущение одновременно. Он беспомощно огляделся и наконец ответил:

— Ты ошибаешься. Я вовсе не велел передавать тебе, что собираюсь говорить с тобой, а действительно приказал арестовать тебя.

— Ты это сделал? Вот уж не поверил бы. Разве вы не получаете указаний от верховного судьи действовать осмотрительно? Что же послужило основанием для такого решения?

— Вы избили одного из моих хавасов, а затем ты подверг смертельной опасности жителя нашего города.

— Гм. Видимо, тебя неверно проинформировали. Мы действительно немного поучили одного хаваса, ибо он этого заслуживал, а жителю города я спас жизнь, подхватив его в седло. Мой конь мог затоптать его.

— Действительно, это звучит несколько иначе. Интересно, кто сказал правду?

— Это лишнее. Разве ты не видишь, что твои слова меня оскорбляют? Мои же слова не должны вызывать у тебя и тени сомнений, а ты еще собираешься проводить расследование! Не знаю, что и думать о твоей вежливости и осмотрительности!

Он понял, что его загнали в угол, и отвечал тихо:

— Даже если ты прав, расследование все равно необходимо. Надо доказать присяжным, что ты прав.

— Ну что ж, давай.

— Тогда слезай, я начинаю.

Последняя фраза была произнесена громко, так, чтобы все присутствующие могли ее слышать. Люди стали сходиться к нам, чтобы все увидеть лучше своими глазами. Взгляды, которые они на нас бросали, а также обрывки их фраз, сказанных шепотом, говорили мне — мы вызывали у всех уважение: никто еще так не разговаривал с коджабаши!