После бури. Книга вторая - Сегей Павлович Залыгин

во время гражданской войны, почти с самого ее начала, не выдумывал победы над большевиками, знал; ее не могло быть! Не должно быть! Потому что, если бы эта победа была, все равно никто из нас, победителей, не знал бы, что с ней делать, куда употребить. Если бы белые армии победили, они так же разодрались бы между собой, как все вместе разодрались до того с красными. Генералы разодрались бы с атаманами, эсеры с монархистами, казаки с солдатами. И даже более того: в свою междоусобицу втянули бы иностранные державы, а тут уже пошла бы писать такая история, не приведи бог! И только большевики хотели победы обоснованно, они с самого начала знали, что с ней делать, они были в этом едины. А ежели единство – залог победы, тогда, еще раз повторяю, мое сотрудничество с Вегменским есть парадокс. Не только Кунафин и не только Суриков – никто парадокса до конца не поймет и не примет навсегда. Обвинения же в этом парадоксе, в этой нелепости мне перенести даже легче, чем Вегменскому, он никак не может объяснить, зачем он спутался с чуждым элементом, то есть со мной. К тому же что мне Суриков, что Кунафин? Они мне никто. А ему? Да это же его ученики и последователи, он так или иначе, но их воспитывал! Нет-нет, Соввласть не до конца продумала вопрос о генерале Бондарине: помиловать помиловала, но вторую часть его прошения – о назначении в армию на командную, а еще бы лучше, на профессорскую должность в военную академию – не исполнила. И напрасно. В армии на любой должности я солдат, выполняю приказания старших начальников, и точка. А любую мысль о том, как бы сделал я, если бы... любую, да еще когда бы она касалась суждений государственных, я и сам бы для себя считал неприемлемой, не давал бы ей хода. А на гражданке? А в Крайплане? Поместили меня между Сциллой и Харибдой – вот тебе дела государственные, думай о них на все свои катушки, но думай только так, как нам это надобно, иначе ни-ни! Вот тебе начальники, но какие? Прохин, бывший чекист, раз; Вегменский, бывший политкаторжник, два... Ну, и как бы даже ни сам товарищ Озолинь, бывший красный латышский стрелок, три... Нет, что ни говорите, невероятно! И трудно...

— А уходить-то из Крайплана, поди-ка, жалко?

— Еще как жалко-то, Петр Николаевич! Я ведь в то же самое время планировать-то могу. Могу-у-у! И хочу-у! Но? Но я вот и перед вами свое обещание не выполнил: обещал вам пять лет настоящей госплановской, интереснейшей работы, а год прошел, и, на тебе, наружу вылазит парадокс, берет свое. Я тогда, здесь же было, в «Меркурии», за этим же столиком, ошибся, недооценил парадокс! В Омске в тысяча девятьсот восемнадцатом году сильно ошибся и вот еще здесь, в «Меркурии», снова. За эту последнюю и непростительную свою ошибку готов просить у вас извинения. Ежели сочтете уместным.

— Ну что вы, Георгий Васильевич! Все это преходяще, уверяю вас.

Посидели молча. Пожевали. Бондарин заметил:

— Кушать надо с аппетитом, Петр Николаевич. И поторапливаться: нэп кушаем, а это блюдо скоропортящееся!

— Как съездили-то? В Омск? – собрался наконец спросить Корнилов.

— Будто бы что-то и сделал. Докладную вот написал на имя товарища Прохина. Об организации издания карт в Сибири, сначала в Омске, на базе землеустроительного факультета Сибаки, то есть Сибирской сельскохозяйственной академии, ну, а позже и у нас, здесь, в Красносибирске, потребуется открыть специальный институт топографии, геодезии, картографии. Может быть, и астрономии! Мне радостно! Вот бы куда я подался-то, бывший инженер корпуса военных топографов. Да, я в Омске, в Сибаке зондировал себе местечко. Ну, не профессором, так доцентом. Не доцентом, так ассистентом. Там сильные есть ученые, профессор Ходорович хотя бы, я бы к нему на кафедру с удовольствием! И они там, в Сибаке, в принципе, «за». Правда, только в принципе...

— Я, признаться, не раз подумывал: как-то там, в Омске, наш Георгий Васильевич? По вокзалу прохаживается? Мимо кадетского корпуса, по Железному мосту? По Любинской и дальше, и выше...

— На площади, вы хотите сказать? – И показалось Корнилову, что Бондарин крупно вздрогнул.

— На площади, – подтвердил Корнилов, а Бондарин отложил вилку, нож, задумался. Спросил:

— Вы что же, парад девятого октября восемнадцатого годика имеете в виду? При чудной погоде? При огромном стечении народа? В присутствии дипломатического корпуса? И главковерха на белом коне, поди-ка, помните? Отчетливо? Ну, не буду скрывать, я тоже помню все в подробностях. Не буду скрывать, нынче-то, будучи в Омске, уж я побродил по той площади. Повспоминал...

— Нет, – сказал Корнилов, – я в эти дни, покуда вы были в командировке, площадь вспоминал мало, больше вокзал. Вокзал, салон-вагон и нашу встречу в том вагоне.

— И что же явилось при этом в вашей памяти?

— Уже тогда, в вагоне, я заметил: «Главковерх-то? Не хочет победы. Делает все для нее, но не хочет...»

— Неужели было заметно? – воскликнул Бондарин.

— Было! Поэтому позже, через месяц, что ли, я нисколько не удивился, узнав, что вы так просто уступили верховное командование, а значит, и всю полноту власти Колчаку.

— Подумать только! А я и сам-то был сильно удивлен, что так получилось.

— Ну, если уж какой-то капитан, кратко посетивший вас, заметил, так неужели люди, вас окружающие, не замечали ничего?

— Нокс, бестия, заметил. Нокса-то я знавал, а он меня – в начале германской он был при штабе русского гвардейского корпуса, в котором и я служил. А до войны он служил в Индии, а потом все путешествовал, все путешествовал по русскому Туркестану, воспылал, видите ли, интересом. А во время гражданской в Сибири подыскивал диктатора, И вот нашел! Невысокого ума тот Нокс, и сами-то англичане, в этом убедившись, вложили ему вскоре по первое число...

— Значит, Нокс по поводу настроений главковерха догадывался, а другие?

— Жанен, французик, представитель союзников, тоже.

Корнилов чувствовал, что в меру деликатно допрашивает Бондарина:

— Другие? Колчак?

— Как вам сказать-то, Петр Николаевич...

— Ну, как же, англичанин Нокс догадывался, француз Жанен догадывался, чехи Рихтер, Сыровой, Павлу догадывались, и наши русские – челябинский купец Лаптев, и знаменитость эсер Савинков, и премьер Временного правительства в Сибири Вологодский, кстати, нынче он клерк шанхайского банка, и серый