После бури. Книга вторая - Сегей Павлович Залыгин

белого коня. Объехал войска, собранные на огромной площади. Только при моих легких можно было произнести речь, слышную всему параду. Гремело «ура». Затем началось шествие. Огромные толпы народу. Зрелище прекрасное. Все шло чудесно. Официальная сторона безупречна» – так было когда-то написано Бондариным в «Воспоминаниях».

(Юрий Гаспарович Вегменский счел необходимым после слова «безупречно» сделать под № 55 примечание: «Опущены слова дневника «встреча царская».)

«А вот дальше хуже. Еще за чаем в штабе чувствовался холодок...»

Поди-ка, прежде чем поехать в командировку, Бондарин еще и еще полистал свою книгу? Восстановил в памяти, что и как было когда-то? Чтобы сравнить тогда и теперь.

...громадное здание Сибирского управления железных дорог теперь, а в прошлом резиденция колчаковского правительства; краеведческий музей и картинная галерея теперь, дворец Верховного Правителя в прошлом, англичане и канадцы – охрана у входа.

...крохотная железнодорожная станция Ветка, запущенная и малолюдная теперь, а вот она же в чистоте и порядке, с приветственными транспарантами... Главковерх Бондарин встречает здесь генерала Нокса и сэра Элиота – высоких английских представителей. Они, конечно, только и знали, что уговаривали русских белогвардейцев не ссориться между собой: «Большое разочарование для союзников, которые стараются помочь России... что русские вожди не могут сговориться между собой относительно состава Временного правительства».

...Разрыв с Колчаком... Бондарин: «Вы подписали чужой вексель, да еще фальшивый, расплата по нему может погубить не только Вас, но и дело, начатое в Сибири».

Корнилову страсть хотелось после приезда Бондарина повидаться с ним. Порасспросить об Омске, об омских впечатлениях.

Но тут сам же Бондарин и пригласил Корнилова на другой день после своего возвращения из Омска:

— А-а, Петр Николаевич! А я что думаю? Я думаю, не посидеть ли? Не пообедать ли вместе? Сегодня же в «Меркурии». Можно и у меня дома. Катюша, знаете ли, совсем недурственно готовит, но по старой памяти давайте в «Меркурии»?

Старший официант – надо же! – тот самый, который был при первом их обеде здесь. Который столь неловкий совершил поступок на свадьбе Бондарина, когда крикнул на ребятишек: «Цыц, вы, паршивцы проклятые!», а это так неловко получилось, могло стать таким дурным предзнаменованием, не дай бог! Если на то пошло, все еще неизвестно – предзнаменование это было или так просто, случайность?

Корнилов, бывало, тоже заглядывал в «Меркурий», но старшего официанта почему-то не замечал – он становился заметным, даже величественным только в присутствии Бондарина.

Теперь на это величие накладывало свой отпечаток чувство вины официанта перед Бондариным. Тем, однако же, трогательнее была его внимательность к своему постоянному и глубокоуважаемому клиенту.

— А вы знаете, Петр Николаевич, – говорил Бондарин, когда они покончили с украинским борщом, – вы знаете, я ведь Сеню Сурикова в этом деле с «Комиссией по Бондарину» по-настоящему не виню, Кунафина не виню, нет. Мне их мероприятие понятно. Удивляетесь? Удивленно молчите? А я объясню: действительно имеет место парадокс! Ну разве не парадокс – мое сотрудничество с Вегменским? Конечно, парадокс. Смешно! Нелепо! И продолжаться этот парадокс долго не мог, и Сеня Суриков, ей-богу, только поспешествовал его завершению, не более того. Ну, конечно, не столько странно, сколько глупо делает это Сеня Суриков, но и без него так или иначе, а должен был завершиться этот парадокс... Голубчик! Хлебушка нам еще ржаного и свеженького, – попросил тем же тоном Бондарин у старшего официанта. – И ломтики потолще. По-деревенски.

Сидели они за тем же столом у окна, что и в тот первый раз, больше года назад.

— Вы разве, Георгий Васильевич, друг друга не понимаете? Вы и Вегменский? – спрашивал Корнилов.

— Да в том-то и дело, дорогой мой, что мы слишком хорошо понимаем друг друга! В технических вопросах, в экономических этого «слишком» не чувствуется, и это хорошо, и приятно, но мы понимаем, что наше сотрудничество – это парадокс. А вот это уже неприятно. Мы неприятность маскируем – шутки-прибаутки, анекдотцы, но знаем: до поры до времени. Только! Чем больше будут перед нами задачи планирования, тем больше они потребуют от нас сил и единения, и подлинного товарищества, а его-то между нами и нет. Чего нет, того, не взыщите, нет. Мы разные люди. Мы на технику можем смотреть одинаково, а на жизнь никогда! А он умный человек, Юрий Гаспарович, он всякий раз глазки этак сощурит-сощурит, как только я про себя подумаю: «Если бы я был верховным правителем или, предположим, президентом каким-нибудь, я бы вовсе не так сделал, а вот этак!» Или же когда мы что-нибудь нечаянно вдруг вспомним, историю какую-нибудь из времен гражданской войны, например... У него, у Юрия-то Гаспаровича, глазки и того больше сощуриваются, и он угадывает, что я ведь действительно нет-нет да и пожалею о том, что в свое время уступил солдафону Колчаку! Пожалею, переболею этой жалостью... Словно холерой... Не уступил бы, и, глядишь, тот год – тысяча девятьсот восемнадцатый, а девятнадцатый тем более – был бы в Сибири совсем-совсем другим, а раз в Сибири, значит, и в России, а раз тогда, значит, и теперь было бы все иначе, и уж кого-кого, а Вегменского я, конечно, не допустил бы нынче к планированию, все-таки дилетант! Из тех, кому по сердцу стратегия и разные доктрины, а о тактике и практике они знают издалека. А ведь это, такое вот слишком дотошное понимание между нами, получается всякий раз, когда мы вместе планируем и обсуждаем что-нибудь значительное – выход Сибири непосредственно в Европу Северным морским Путем, например. 3наю, знаю, неделикатно так вести и так чувствовать себя человеку, безоговорочно сдавшемуся на милость победителей, а Вегменский же – он мой победитель, но что поделаешь Я вот у вас хотел узнать, вы никогда не прикидываете умственно: как было бы, как бы могло быть, если бы?..

— Со мной не бывает. Мне не дано сопоставлять и сравнивать то, что могло бы быть, с тем, что есть. Такое у меня мышление. Ограниченное. Для меня главное – натура...

— Может, это и есть философское мышление? Значит, не бывает? А вот наш брат, практик, ему обязательно должна втемяшиться в башку какая-нибудь штуковина: война какая-нибудь или революция, диктатура или директория... Пока не втемяшилось, до тех пор он сам не свой и себя за человека не почитает. Штуковина, в которую воплотились все твои мысленные способности, получается совершенно не такой, какой ты ее замышлял, но тут уже другие виноваты, которые не так хорошо, как ты, все продумали. Ну, к чему это я? Так вот, я