Очень опасная женщина. Из Москвы в Лондон с любовью, ложью и коварством: биография шпионки, влюблявшей в себя гениев - Дебора Макдональд

Мура выбрала легкомыслие, заряженное колкостью, чтобы провоцировать его ревность. После короткой поездки в Англию она вернулась на континент. Остановившись в гостинице «Морис» в Париже, она написала короткую записку Г.Д., намекнув, что ждет встречи с «неверным поклонником» (очевидно, Локартом). Еще больше удовольствия, писала она, доставляет мысль о том, что можно «написать тебе, чтобы сообщить, насколько очаровательным и восхитительным ты сделал мой визит в Лондон, милый». Она с легким сердцем принижала себя: «Я очень благодарный человечек… и никогда не забуду это»[641].

Это был ошибочный подход. Муру поразил его ответ, в котором он посетовал на краткость и тон ее записки: у него сложилось впечатление, что, развлекшись, она теперь «пойдет своим путем». Встревожившись, она написала ему более длинное письмо по возвращении в Берлин. Отрицала, что хотела порвать с ним. Наоборот, утверждала она, «я хочу – и это так по-женски, даже если и «нерационально» – почувствовать, что я принадлежу тебе». Еще с петроградских времен он очень много значил для нее, и ее «глупое письмо из Парижа» было написано, чтобы «ты не почувствовал мою душевную боль». Одно качество Уэллс почувствовал в ней – ее силу, и она играла на этом. «Да, я сильная, надеюсь, достаточно сильная, чтобы не быть глупой». Но она убеждала его: «Не будь слишком сильным, мой милый Г.Д., будь немножко «слабым»… если это означает думать обо мне больше, чем следует»[642].

Если «обработка» Уэллса стоила Муре немного ущемленной гордости, то она не показывала этого. Она узнала, как важно подыгрывать мужскому тщеславию, в тюрьме ЧК, когда ее объектом был Яков Петерс, и ее «тренировка ума» оттачивалась годами общения с сотрудниками тайной полиции, шпионами, комиссарами и дипломатами. Один англичанин, каким бы он ни был известным, не должен был оказаться слишком серьезным вызовом для женщины с таким талантом.

Но вполне могла иметь место и скрытая мотивация: Мура не просто «обрабатывала» или соблазняла, а готовила его. Если слухи о том, что она шпионила по заданию советского правительства, были правдивыми, и опасения секретных служб Великобритании и Франции имели под собой веские основания, то Великобритания была вдвойне хорошим местом для ее пребывания там. Круг общения Уэллса был интернациональным: в него входили члены королевских семей и писатели, кинозвезды и аристократы, а также политики, занимавшие самые высокие руководящие посты в своих странах. Локарт тоже, хотя и не был так хорошо известен, как Уэллс или Горький, общался с богатыми и известными людьми, включая в тот или иной период времени Уинстона Черчилля, Освальда Моли, лорда Бивербрука, Брендана Бракена, принца Уэльского и Уоллис Симпсон. В окружении этих двух мужчин любой шпион, чьей профессией были политические сплетни, нашел бы богатую поживу.

Но в ней жила и глубокая эмоциональная потребность. Ее мужчины никогда не были для нее просто инструментами – и меньше всего Локарт. Даже ее дочь Таня не могла осветить скрытые ниши характера Муры. Она не могла понять, как «человек, столь много страдавший и потерявший, как моя мать, мог все еще ожидать и внушать такое низкопоклонство».

Одним из способов, с помощью которого она добивалась этого, без сомнения, было внушение эмоционального влечения: однажды она рассказала одной моей приятельнице, что думала, будто мужчины станут сохранять привязанность к ней, если она с ними переспала. И все же остается вопрос: в какой мере это было эгоистическим желанием манипулировать людьми, или это был ответ на ее сильную внутреннюю потребность? Безусловно, как только мужчина привязывался к ней, она не отпускала его; и это, по-видимому, отчасти и привлекало людей, попавшихся на ее удочку[643].

Исправив свою изначальную оплошность, Мура принялась налаживать постоянные отношения с Уэллсом. Но при этом ни один из них не был ни свободен, ни постоянен. Горький все еще жил в Сорренто, и Мура по-прежнему была отчасти членом его домохозяйства. И в то же время она периодически продолжала свои отношения с Локартом.

Тем временем Уэллс все еще состоял в запутанных отношениях с Одеттой Кеун. Она жила на Ривьере, куда он приезжал зимой. Он отказывался видеться с ней в других местах и держал свои новые отношения от нее в секрете, боясь обвинений, которые, без сомнения, последовали бы. Несмотря на абсолютную уверенность в том, что он любит именно Муру, Уэллс никогда не умел заканчивать отношения с женщинами аккуратно, и теперь, когда ему пошел шестой десяток, не мог выдержать еще один бунт в своей повседневной жизни. После смерти Джейн Уэллс пережил душевную драму и чувствовал, что собственная жизнь близится к концу, заставляя его ощущать необходимость завершить важную работу; он не хотел ничего такого, что могло бы помешать.

Уэллс ясно дал понять Муре, что намерен остаться с Одеттой, что у них с Мурой не должно быть детей и он не ожидает от нее верности[644]. Тронутый ее «убогим», бедственным существованием, Уэллс назначил ей ежегодную выплату в размере двухсот фунтов стерлингов, что было дополнением к ее доходам от бизнеса, составлявшим около восьмисот фунтов стерлингов.

Условия Уэллса прекрасно устраивали Муру. Летом Горький уезжал в Россию, а Уэллс проводил зимы с Одеттой, так что все складывалось прекрасно. И у нее еще оставалось время, чтобы развлекаться с Локартом.

По-видимому, Уэллс не понимал, что отношения Муры с Горьким носили сексуальный характер. Он по-прежнему полагал, что она просто его секретарь. Он также не знал и о силе ее чувства к Локарту. Он считал себя единственным мужчиной, которого она любит. И все же хотя Мура и говорила ему, что любит его и принадлежит ему, эти признания не были похожи на идущие от всего сердца, бурные признания в любви, которые она делала Локарту.

Молодость Муры прошла, и она была уже женщиной среднего возраста. И новое чувство – осознание присутствия поколения женщин моложе ее по возрасту, вызывало раздражение.

В октябре 1929 г. Мура на некоторое время забрала Киру к себе в Берлин. Квартирка была небольшой, и вскоре она обнаружила, что присутствие Киры раздражает и стесняет ее. Ей плохо удавалось представлять симпатичную молодую женщину в компаниях людей, и она испытывала ревность, если какие-нибудь мужчины обращали на нее внимание. Казалось, Мура обижается на нее, на то, что она вторгается в ее жизнь и становится вместо нее центром внимания. Кира прожила с ней лишь несколько месяцев.

В 1930 г. здоровье Горького стало хуже, чем обычно. Его туберкулез особенно обострился той зимой, и он не смог ухать в Россию. Мура оставила его в Италии и поехала провести немного времени с Аллой. Ее муж снова совершил попытку самоубийства, которая на этот раз увенчалась успехом, и к Алле вернулось пристрастие к морфию. В марте Мура устроила ее в приют для наркоманов, но она не была достаточно больна, чтобы ее могли удерживать там силой, и Алла оттуда сбежала. Мура написала Горькому, чтобы извиниться за то, что не приехала на день его рождения, и продолжала присматривать за Аллой. В июне она устроила сестру в больницу, специализировавшуюся на лечении наркотической зависимости. В это же время она работала над переводами «Клима Самгина» Горького и занималась издательскими делами[645].