Светлые века - Йен Р. Маклауд

– Граждане! – Вышмастер Джордж балансировал на мраморном куполе на вершине фонтана. – Граждане! – Он едва не поскользнулся. – Мы не должны терять надежду…

Но прочие его слова заглушил шум воды и хор голосов. «Он один из них… Он не наш…» Самым неприятным свойством голоса Джорджа, помимо его звучной аристократичности, было то, что он удивительным образом походил на голос капитана кавалерии, который вышел к толпе несколько минут назад. И красная краска струилась со знамени Анны по мрамору. Вышмастер Джордж выглядел обагренным кровью невинных. Он посмотрел на нас сверху вниз и улыбнулся той всезнающей, слегка покровительственной улыбкой, какая бывает лишь у гильдейцев высокого ранга, отбросил с лица мокрую прядь редеющих волос. «Хватайте его… Ублюдок… Держите…» Кто-то начал карабкаться к нему по мокрым скульптурам. Вышмастер Джордж поскользнулся, упал и скрылся из вида.

«ГДЕ ДЖОРДЖ?!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Я пытался перейти фонтан вброд, когда раздался крик. Я обернулся, но вокруг кишели люди, и мне не удалось понять, кто кричит. Затем все повторилось, и в тот же миг я оказался во власти отчаянной тревоги, ибо поскользнулся, и грязная, бурлящая от множества ног вода ринулась навстречу. Я погрузился с головой. На меня наступили. Когда же мне наконец удалось приподняться, задыхаясь и отплевываясь, под взвихренной поверхностью проступило женское лицо – серое, как изысканный мрамор, с распахнутыми глазами и посиневшими губами, над которыми колыхалась вуаль из крови и рвоты. Я не видел никого из предполагаемого множества павших от мечей кавалеристов или челюстей злопсов в День бабочек, но видел нескольких утонувших в этих жутких фонтанах. Задыхаясь, я пробивался через бурлящую воду в том направлении, где исчез Джордж. Меня окружали уже не индивиды, а то, во что превращаются люди, когда толпой овладевает хаос.

«ГДЕ ДЖОРДЖ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Голос перешел в рык, полный леденящего душу ужаса. Казалось, толпившиеся вокруг тоже что-то почувствовали. Они отпрянули; меня чуть не сбили с ног и ударили по ребрам, пытаясь убраться подальше. «ГДЕ ДЖОРДЖ!!!» Затем я увидел, что это Анна, проталкивающаяся сквозь толпу. Но не та Анна, которую я повстречал вчера в той ассоциации, и не та, какой я ее знал до того. Она промокла насквозь, как и я, и та же самая краска, в которой испачкался Джордж, испортила ее одежду, а волосы были черными, прямыми и сочились красным. Но посреди обезумевшей, ревущей орды в ней проявилось больше странных свойств. Обжигающая сила глаз, в которые было больно смотреть, и рев голоса внутри моего черепа – это, невзирая на происходящий вокруг ужас, заставляло людей отшатываться. Существо передо мною одновременно было и не было Анной Уинтерс, и я испугался, узрев ее такой.

«ГДЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Затем она меня увидела, и белое от ярости лицо озарила искра узнавания, на миг вновь сделав Анну нормальной, обычной.

– Робби… ты должен помочь мне найти Джорджа. Ты должен!..

Она сжала мою руку. Ее собственная была холоднее мрамора – ледяная, как тот утонувший лик. Анна вызывала у меня страх, превосходящий все, что я испытал на протяжении жуткого дня. Думаю, в ужасе я мог бы даже попытаться ее оттолкнуть. А толпа продолжала меня обтекать, и напор не ослабевал. «ПОЖАЛУЙСТА!..» Хватка Анны ослабла в тот самый миг, когда я уже не мог пересиливать свое отвращение, и меня унесло прочь.

День бабочек; название выбрали безупречно. Что-то яркое и хрупкое, взмывающее к солнцу и живущее считаные часы. Я увидел одно из существ прилипшим к витрине магазина, когда брел мимо разрушенных фасадов Оксфорд-роуд, зовя Джорджа, Анну, Сола и Блиссенхока, ища любое знакомое лицо. Бабочка еще трепыхалась, но не могла отлепиться от пятна крови и волос. И я продолжал слышать лай злопсов, отдаленный топот копыт, падение и звон бьющегося стекла. Огромный ухмыляющийся медведь возник передо мной, и я отпрянул, но это была всего лишь пожилая женщина, несущая украденный ковер.

– Отвали, гражданин, – огрызнулась она.

Это был День бабочек, и магазины, возможно, опустели, но врата гильдий устояли и никаких уступок сделано не было. Дряхлый Третий век продолжится. Ничто никогда не изменится.

Здания горели. Улицы заволокло дымом. Наступило что-то вроде ночи, хотя небо оставалось ярким и жарким. Куда бы он ни пошел, что бы с ним ни случилось, вышмастер Джордж исчез без следа. Я вернулся в Истерли вскоре после полуночи вместе со множеством ходячих раненых, грозными детскими бандами, плачущими взрослыми мужчинами. Здесь тоже полыхали пожары, и над всем царил смрад горелой резины. В Чипсайде я прошел мимо злопса, которого поймали и распяли на фонарном столбе. Я видел отрубленную руку в канаве сразу за Тайдсмитом. Толпа избивала какого-то бедолагу на окраине Хаундсфлита, а я пошел дальше и не вмешался. Все та же серая, грязная пелена поражения окутала все вокруг, но, если не считать дыма, Ашингтон не изменился; кое-где даже остались уличные украшения в честь дня Середины лета. В квартире я не обнаружил никаких признаков Сола или Мод, да и Блиссенхока тоже, поэтому побрел на Шип-стрит, где, судя по всему, бедная Мод вместе с Черной Люси все еще ждала новостей о смене веков.

Дверь в нашу типографию висела под странным углом. Я замер, но затем с облегчением услышал голос Сола. Однако в сером свете и дыму подвал выглядел почти неузнаваемым. Вонь разлитых растворителей. Влажные потеки эфирированных чернил на стенах и потолке.

– Сол? Сол? С тобой все в порядке?

– Я в порядке, Робби. Я-то в порядке…

Я пробрался сквозь беспорядок и увидел смутные очертания его лица за тем, что осталось от Черной Люси. Мод была рядом – свернулась калачиком и всхлипывала, засунув руки между ног. Она съежилась и тихонько вскрикнула, когда увидела меня.

– Все в порядке. – Сол погладил ее по волосам. – Это всего лишь Робби.

VII

Мод выжила, но ее ребенок – нет. Выжил и вышмастер Джордж, хотя я лишь некоторое время спустя узнал, что с ним случилось в День бабочек. Усталый дряхлый Третий век ковылял дальше, черствый, злой и страдающий артритом, и было сделано много бессмысленных заявлений. После долгого раннего лета надежд и приготовлений в том году рано наступила осень. Она прокралась в Лондон, как старая псина, запущенная и вонючая, в колтунах, пропитавшихся грязью и кровью, истлевшими надеждами, мерзостью болезней.

Физическая сила или моральная? Спор утратил всякий смысл. Идея благотворных изменений в обществе была хрупкой, пылкой мечтой летней ночи, растаявшей с приходом нового дня, чей безжалостный свет вызывает боль и холодный