Ты для меня? - Людмила Сладкова

Глава 16

Прошлое...

Глубокая ночь и тишина. Гробовая. Выматывающая.

Кажется, слез не осталось. Она выплакала все.

Веки нещадно жгло, глаза резало, точно ведро песка в них насыпали, но лицо оставалось сухим. Наверное, это и называется шоком. Хотя все гораздо проще. Так человек сходит с ума.

Ее агония не прекращалась с момента трагедии и до самых похорон.

Она не ела. Не спала. Только рыдала. Горько и безутешно.

Когда прибыли Давыдовы (прилетели ближайшим рейсом спустя три часа после происшествия), дядя Стас спешно вызвал скорую помощь – тетя Рита падала в обмороки, не в силах поверить в реальность случившегося. Ее напичкали различными успокоительными препаратами, разрешенными во время беременности. Лере тоже сделали укол, дабы окончательно не обезумела. Сказали: такая доза и лошадь с ног свалит – проспишь не менее суток. Бред! Всего-то пару часов подремала. А теперь, уткнувшись безжизненным взглядом в потолок, отсчитывала удары собственного сердца под монотонный звук секундной стрелки будильника.

«Мама! Мамочка… услышь! Вернись, молю тебя! Мне ничего не нужно. Только вернись!»

Не вернется. Отныне у нее новый дом. На небесах.

Теперь Лера знала, как выглядит ад.

Он там, где больше нет ее – самого близкого человека на всем белом свете.

В ту страшную минуту они с матерью разговаривали по телефону.

Девушка слышала ее крик. Пронзительный визг тормозов. И стон. Последний… предсмертный. А потом уже выла в голос, не помня себя от горя. Рыдала без остановки, пребывая во власти истерики.

Запутавшаяся во времени. Потерявшаяся в пространстве.

Кто-то дорогой сердцу постоянно находился рядом. Поддерживал.

Никого к ней не подпускал. Насильно пичкал едой и заставлял пить больше жидкости. Герман. Ее тайная безумная любовь. Любовь, о которой не догадывался никто. Даже он сам. И слава богу! Иначе Лера умерла бы от стыда и унижения. Ведь Герман видел в ней лишь дочку друзей их семьи.

А сам относился к ней исключительно как к младшей сестре. Как к подруге брата. Но мама знала, что с ней происходит. Она всегда видела Леру насквозь. И все понимала. Успокаивала. Поддерживала. Давала советы, как стоит вести себя с ним, а как не стоит. Черт. Воспоминания пробили новую брешь в душе. И зверская агония вновь пустила когти в ее сердце. Лера с трудом понимала, что творит. Ей руководили лишь голые инстинкты. И не менее отчаянное желание разделить свою боль… хоть с кем-то. Ложь. Не с кем-то. А конкретно с ним. С Германом. Сейчас она нуждалась в его крепком плече.

В его поддержке. Защите. И просто в нем. Ее душа рвалась к нему.

***

Она осторожно протиснулась в комнату для гостей, в которой поселили Германа. Тихо. Бесшумно. Напрочь забыв о приличиях и смущении.

Ступая на носочках, беззвучно добралась до кровати и встала совсем рядом, рассматривая Давыдова в лучах лунного света. Герман не укрывался одеялом. Лишь небрежно перекинул угол через бедра, прикрывая все… что ниже пояса. Ее щеки вспыхнули огнем. Сердце сжалось в груди до предела.

«Господи! — мысленный стон. — Какой же он…»

Точно почувствовав чужое присутствие, Герман пошевелился. Распахнув веки, несколько секунд вглядывался в ее дрожащий силуэт, утопающий в темноте. Мгновение спустя щелкнул ночник. Оба прищурились.

Хоть и тусклый свет, но все же по глазам бил прилично.

— Мелкая? — выдал сиплым спросонья голосом. Резко сел и спустил ноги с кровати. — Случилось чего?

Ее сковала тревога и неловкость.

Под столь серьезным и очень внимательным взглядом она поежилась.

Он будто насквозь ее душу видел. И о том, что пыталась скрыть, догадывался. От волнения Лера начала задыхаться. Горло стянуло болезненным спазмом. Она стояла перед ним… беззащитная и ранимая. Даже противно стало от этой беспомощности. Раздражала ее и собственная ночная сорочка в крупный розовый цветочек. Внезапно захотелось сорвать ее с себя и сжечь. Ибо…

«Это цвет радости. Цвет любви. Цвет веселья и безмятежности. И отныне ему нет места в моей жизни! Отныне я предпочитаю черный. Непроглядно черный! Предпочитаю с тех самых пор, когда один обкуренный ублюдок сбил мою маму прямо на пешеходном переходе и скрылся, оставив ее там умирать! Черный – цвет его души! Теперь и моей… кажется…»

Лера чуть ли не до крови прикусила щеку изнутри, чтобы подавить рвущийся наружу вопль. Вопль сожаления. И отчаяния. Чувство вины разъедало грудную клетку изнутри точно кислотой. Ведь именно из-за ее капризов мама оказалась в том торговом центре. На том пешеходном переходе.

Подарок ей на день рождения покупала…

«Дура! Какая же я дура! Да будь проклят тот навороченный телефон, который я полгода выпрашивала у родителей на свое совершеннолетие!»

В груди вновь сдавило. Словно ногой на ребра наступили.

Даже хруст ломающейся кости в ушах стоял.

Лера слегка встрепенулась, сгоняя опутавший сознание морок.

— Герман, в голове не укладывается, что мамы больше… нет! — как ни старалась, голос дрожал. — Совсем нет, понимаешь? Нигде!

— Ш-ш-ш!

Он протянул руку, мягко оплел ее запястье пальцами и притянул Леру к себе, усаживая на свои колени. Крепко обнял, убаюкивая, поддерживая.

— Знаю, это трудно. И даже невозможно. Но ты должна успокоиться. Пойми: не вернуть уже ничего. Не исправить. Только сердце свое на лоскуты разорвешь…

— А как успокоиться? — вцепилась в него мертвой хваткой, удобно устроив голову на его плече. Тайком втянула в себя его запах, уткнувшись носом в ключицу. От него исходил очень приятный аромат. — Каждый свой день рождения я буду помнить, что моя прихоть... обернулась…

— Тише! — он шумно выдохнул, опаляя ее затылок своим горячим дыханием. — Не кори себя в этом! Я запрещаю! В случившемся виноват только водитель того автомобиля! Твоя мама правил не нарушала – свидетелей куча!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍