КГБ сегодня. Невидимые щупальца. - Джон Бэррон

Поэтому Гэмблтон написал родителям, заклиная их ни при каких обстоятельствах не говорить о его новой работе никому из русских, с которыми они знакомы или могут встретить в будущем. Со своей стороны, он из предосторожности сменил квартиру и номер телефона.

Его опасения постепенно утихли, так как лето и осень прошли без осложнений. Они угасли окончательно к ноябрю — когда советские вооруженные силы вторглись в Венгрию, чтобы подавить восстание венгерского народа.

Как-то в начале ноября Гэмблтон вышел из своего учреждения, погруженный в мысли об отчете, который необходимо было докончить дома и наутро представить начальству. На углу улицы его поджидала знакомая фигура. Он инстинктивно съежился, рассчитывая проскользнуть незамеченным. Но не тут-то было. Алексей, перехватив его взгляд, чуть кивнул, давая знак следовать за собой. Этот жест не был ни просьбой, ни приглашением, он выражал приказ, и Гэмблтон повиновался.

Они расположились в небольшом кафе, где к ним присоединился еще один русский, перед тем, должно быть, следивший на улице, не наблюдает ли кто-нибудь за этой встречей. Алексей сказал, что им известно о работе Гэмблтона в НАТО, они в общих чертах знают даже, с какого рода документацией ему обычно приходится иметь дело. Напомнив о прежней дружбе, скрепленной множеством обедов в ресторанах Оттавы и Парижа, о естественной преданности Гэмблтона «делу мира», он подчеркнул, что Советский Союз не может эффективно бороться за мир, не располагая детальной информацией о намерениях западных держав. Небрежная, снисходительная манера, с которой Алексей все это излагал, свидетельствовала, что его собеседники уже заранее решили: конечно же, Гэмблтон будет делиться с ним информацией, к которой он имеет доступ в своем учреждении. Весь вопрос только в том, когда и как это будет происходить? А вот как и когда: в ближайшую пятницу, в половине первого, у выхода с такой-то станции метро в рабочем районе Парижа. «Мы в течение часа вернем вам все эти бумаги, и к двум часам вы снова будете сидеть за ними в своем кабинете».

Все эти дни до пятницы Гэмблтон убеждал себя: если не уступить им, они в отместку меня разоблачат. Придется ублаготворить этих русских, предоставив им несколько несекретных документов, — в сущности, совершенно безобидных.

Назначая место встречи, гебисты исходили из точного учета расстояния и возможности сюда добраться. Гэмблтон прибыл на место встречи поездом метро меньше чем за двадцать минут. Подскочил Алексей. Взял у него портфель, сказал всего одну фразу: «Через час на этом же месте», — и тут же отъехал в поджидавшей машине. В резидентуре при советском посольстве документы были быстро пересняты. Алексей вполне уложился в час времени. Возвращая портфель, он сказал: «Я вложил сюда конверт с вознаграждением за ваши труды».

Гэмблтон рывком открыл портфель, нашел среди бумаг конверт и сунул его в ладонь Алексея:

— Я не нуждаюсь в деньгах…

— Как экономист, вы должны бы понимать, что Советский Союз может позволить себе обойтись без денежных пожертвований с вашей стороны.

— Мои расходы невелики, — от поездок на метро на свидания с вами я уж, во всяком случае, не разорюсь:

— Ну и отлично. Через две недели, в то же время, но в другом месте. — Алексей назвал кафе возле следующей станции метро. — Захватите с собой, что сможете.

Гэмблтон благополучно вернулся в свое учреждение. Не было еще двух, и получилось, что он пришел с обеденного перерыва одним из первых. Дело оказалось очень несложным и, надо признаться, во всем этом было нечто увлекательное, возбуждающее.

Несекретные бумаги, вынесенные им для начала, конечно, не имели серьезного значения. Но не в этом дело. Передавая их советским, он как бы переступал некий порог: он уже не просто общался с врагом, он с ним сотрудничал.

Первые месяцы КГБ станет удовлетворяться тем, что он будет приносить по собственному выбору, не оказывая на него дополнительного давления, — просто для того, чтобы затянуть его поглубже в свою паутину, не вызывая с его стороны противодействия и, тем более, отпора.

Летом 1957 года КГБ, видимо, решил, что Гэмблтон уже прочно сидит на крючке и пришла пора требовать от него более важных услуг. Алексей по-деловому объяснил: все, что он доставлял до сих пор, конечно, было ценным и полезным, но теперь требуется более серьезная информация, то есть секретная. «Вы сами признавали, что работаете с секретными документами. Их вам так же легко будет вынести, как и несекретные…»

В его тоне отнюдь не звучала угроза, да в этом и не было необходимости. Гэмблтон прекрасно понимал, что всякую возможность порвать с советскими он уже упустил. Пока он не начал тайно выносить Алексею натовские документы, еще можно было от них отделаться, откровенно рассказав о своих прежних, действительно безобидных встречах с ними. Впрочем, даже после первых свиданий у метро можно было как-то выкарабкаться — потерять работу в НАТО, но спасти собственное будущее. Но теперь, после восьми-девяти месяцев активного и тайного сотрудничества с Советами, Гэмблтон уже никому бы не доказал, что он не является самым настоящим советским шпионом.

На ближайшее свидание Гэмблтон пришел с тремя секретными документами и одним совершенно секретным — в общей сложности они составляли примерно 70 страниц печатного текста. Усилия, затраченные КГБ на протяжении семи лет, теперь начали по-настоящему окупаться и, более того, приносить все растущие дивиденты, так что «центр» распорядился сформировать в парижской резидентуре специальную группу, которая занималась бы исключительно Гэмблтоном и доставляемой им информацией. Резидентура приобрела большой черный автофургон, оборудовала его под передвижную фотолабораторию, и он каждый раз оказывался стоящим где-нибудь неподалеку от очередного места встречи Гэмблтона с Алексеем. Одетый нередко под заурядного парижского водителя грузовика, Алексей исчезал за дверью фургона и там, внутри, лихорадочно вдвоем с техником действовал, Минут за десять они ухитрялись переснять сотню страниц текста.

Документы, переснимаемые ими, зачастую относились к важнейшим военно-политическим областям — таким, как ядерная стратегия, баланс вооруженных сил, политические разногласия между государствами — членами НАТО, расходы на создание перспективных систем вооружения и предполагаемые военно-тактические возможности этих систем, космическое оружие, оценка последствий военного столкновения между Востоком и Западом. Оценка советских возможностей и намерений, внутренних конфликтов и неурядиц в СССР, странах Варшавского договора и западных странах, экономические последствия внедрения новой техники на десять и двадцать лет вперед.

В общем, почти не было таких жизненно важных для Запада вопросов, которые не освещались или, по крайней мере, не затрагивались бы в сотнях документов, переправленных Гэмблтоном из штаб-квартиры НАТО в гебистский фургон на протяжении 1958 и 1959 годов.

Все это была информация, так сказать, из первых рук. Документы, вне всякого сомнения, были подлинными. По ним Советы могли судить, что Запад считает (основательно или неосновательно, это уже другой вопрос) правильным и полезным для себя, и нередко также — как он намерен поступать в том или ином случае. На основе этих документов Советы получали возможность проверять, дополнять или корректировать информацию, добытую из других источников. Ничего удивительного, что Алексей делился с Гэмблтоном такими советскими оценками этих документов: «Чистое золото!» «Исключительно ценная информация…» «Было доложено членам Политбюро!»

Чем ценнее становилась разведывательная информация, тем усерднее «центр» стремился сохранить Гэмблтона в качестве ее постоянного источника. Его неоднократный отказ получать от КГБ деньги, хотя бы просто в качестве возмещения расходов, давно уже дал «центру» основание считать, что они имеют дело то ли с убежденным марксистом, то ли с горячим поклонником Советского Союза. Кроме того, КГБ прекрасно знал, как, впрочем, и сам Гэмблтон, — что в самом крайнем случае этого шпиона можно удержать на крючке, прибегнув к шантажу.

С другой стороны, отказ от денег и интеллигентская независимость, с какой держался Гэмблтон, заставляли советских считать, что с ним надо обращаться более или менее деликатно, если не изысканно. Свидания Гэмблтона с Алексеем хоть и были короткими и тщательно продуманными, все же означали немалый риск, и со временем этот риск все увеличивался. Поскольку Гэмблтон был женат, КГБ не счел целесообразным снабдить его приемопередаточным устройством для связи: едва ли он смог бы постоянно принимать инструкции по радио так, чтобы об этом не узнала его жена.

Но в 1958 году супруги разошлись, и Алексей тут же начал настаивать, чтобы Гэмблтон взял отпуск и потихоньку потренировался в приеме и передаче шифрованных сообщений, изучил в ускоренном порядке азбуку Морзе. Гэмблтон уклонился: шифры, которые он представлял себе чем-то вроде кроссвордов, еще могут его заинтересовать, но морзянка с ее скучными комбинациями точек и тире — нет уж, избавьте. Гебистам пришлось искать иные варианты связи.