Маршалы и генсеки - Николай Зенькович

Ни на машинописной копии, с которой знакомился Сталин, ни на рукописном оригинале письма Кулика никаких резолюций, поручений и пометок, кроме исправления рукой вождя октября на ноябрь, нет. Для него, очевидно, вопрос был уже ясен.

Можно только догадываться, что происходило с Куликом в этот промежуток — с 30 января по 6 февраля 1942 года. Надеялся ли он на понимание со стороны Сталина? Увы, объяснения маршала мало что изменили в его судьбе. И все же гром, грянувший над головой Кулика 6 февраля, был неожиданно раскатистый. Кулик, безусловно, понимал, что легким испугом не отделается, но такого страшного удара не ожидал.

Постановление Государственного Комитета Обороны от 6 февраля 1942 года, снабженное грифом «Сов. секретно», озаглавлено коротко и грозно: «О тов. Кулике». В нем пять пунктов:

«1. Государственный Комитет Обороны устанавливает, что т. Кулик был обязан в своих действиях по обороне Керчи и Керченского района руководствоваться следующими приказами Ставки Верховного Главного Командования:

а) «Главной задачей Черноморского флота считать активную оборону Севастополя и Керченского полуострова всеми силами» (приказ Ставки за подписью тт. Сталина, Шапошникова и Кузнецова — Наркомвоенмора — от 7 ноября 1941 года).

б) «Удерживать Керчь во что бы то ни стало и не дать противнику занять этот район» (приказ от 14 ноября 1941 года за подписью т. Шапошникова, данный по распоряжению тов. Сталина).

2. Вместо честного и безусловного выполнения этих приказов Ставки и принятия на месте решительных мер против пораженческих настроений и пораженческого поведения Командования Крымских войск тов. Кулик в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде Командования Крымских войск.

3. Попытка т. Кулика оправдать самовольную сдачу Керчи необходимостью спасти находившиеся на Керченском полуострове вооружение и технику только подтверждают, что т. Кулик не ставил задачи обороны Керчи во что бы то ни стало, а сознательно шел на нарушение приказа Ставки и своим паникерским поведением облегчил врагу временный захват Керчи и Керченского полуострова.

4. Государственный Комитет Обороны считает, что такое поведение л Кулика не случайно, так как такое пораженческое поведение имело место также при самовольной сдаче Ростова без санкции Ставки и вопреки приказу Ставки».

И, наконец, самый страшный, пятый пункт:

«На основании всего сказанного, Государственный Комитет Обороны постановляет привлечь к суду маршала Кулика и передать его дело на рассмотрение прокурора СССР. Состав суда определить особо».

Документ подписан председателем Государственного Комитета Обороны И. Сталиным.

Потрясенный, ошеломленный донельзя Кулик в отчаянии обращается с личным письмом к вождю. Оно датировано 8 февраля. Что ни строчка — то крик души, последняя попытка оправдаться, отвести от головы безжалостно занесенный меч.

«Т. Сталин! Проработав еще раз в деталях весь материал и документы, которые я знал, и даже те, которые я не знал по сдаче г. Керчи и перевоза остатков 5! — й армии на Таманский полуостров, — кается Кулик в напрасной надежде на милость вождя, — считаю себя виноватым в том, что я нарушил приказ Ставки и без Вашего разрешения сдал город Керчь противнику.

Я считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется в том, что я не оправдал Вашего доверия ко мне.

Я Вам лично, т. Сталин, обязан в моем росте. Вы с меня, с бывшего крестьянского парня в прошлом, вырастили в политическом отношении большевика и даже оказали самое большое доверие, что может быть в нашей стране, это ввели в состав ЦК ВКП.

В военном отношении я дорос до самого большого звания в Красной Армии — Маршала Советского Союза. Весь мой рост, я еще раз повторяю, был под Вашим личным руководством, начиная с 1918 года, поэтому я и считаю, что моя вина в тысячу раз усугубляется. Все то доверие, которое Вы мне оказывали долгие годы, я не оправдал невыполнением Вашего приказа. Поверьте, т. Сталин, что это я сделал не по злому умыслу и не потому, чтобы игнорировать Ваш приказ, нет, а потому, что мне на месте казалось, что я не смогу дать генеральный бой на Керченском полуострове и потопить противника в проливе, не допустив его на Таманский полуостров.

Правда, докладываю Вам, что там была исключительно тяжелая обстановка и быстро меняющаяся и, к моему сожалению, когда я приехал в г. Керчь, не работала связь с Москвой и мы только связались через сутки после принятия моего решения на отход. В этот момент было в Керчи 11400 человек, из них дралось не более 2500–3000 штыков, да плюс артиллеристы, остальные представляли из себя сброд специалистов, тыловиков, дезертиров и более 20000 человек уже было переправлено на Тамань, неуправляемая масса, которую мы впоследствии ловили и организовывали.

Изучая сейчас в деталях Ваш приказ — активно оборонять Керченский полуостров, — я только сейчас понял, что в нем был заложен большой стратегический план контрнаступления, кроме политического значения г. Керчи.

Т. Сталин, я не хочу оправдать свою тяжелую вину перед ЦК ВКП и лично перед Вами — вышесказанной мною сложившейся обстановкой, — но только прошу мне поверить, что у меня даже и в мыслях не было игнорировать Ваш приказ».

Далее следует описание положения, сложившегося в Керчи, и мер, которые предпринимал Кулик для изменения обстановки в свою пользу. Эта картина читателям уже известна, поэтому процитирую только концовку:

«Т. Сталин! Я сознаю, что я сделал очень тяжелое преступление перед ЦК ВКП и лично перед Вами, нарушив приказ Ставки, и не оправдал доверия ЦК ВКП и лично Вашего.

Прошу ЦК ВКП и лично Вас, т. Сталин, простить мне мое преступление, и даю честное. слово большевика, что я больше никогда не нарушу приказа и указания ЦК ВКП и лично Ваши, а также прошу Вас, т. Сталин, дать мне возможность искупить мою тягчайшую вину перед партией и лично перед Вами, поручить мне в боевой обстановке самую ответственную боевую задачу — я ее выполню».

На первой странице машинописной копии личного послания проштрафившегося маршала имеется резолюция: «Т-щу Бочкову (для сведения). И. Сталин». Бочков в ту пору был прокурором СССР. Вождь не принял во внимание чистосердечное раскаяние одного из своих маршалов. Ему был уготован горький жребий.

Через день, 10 февраля, В. Бочков адресует Сталину следующий документ под грифом «Сов. секретно».

«Докладываю, — говорится в короткой прокурорской записке, — что расследование по делу Маршала Советского Союза КУЛИК Григория Ивановича закончено.