'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

пока траурный плач то усиливался, то затихал. Во время осады Растергана женщина плакала каждое утро с такой регулярностью, что я определял по ней время начала своего караула. Я стоял на осыпающейся западной стене и потирал заледеневшие руки, глядя, как Ираклиус завтракает на своем холме и приказывает саперам взорвать нас. Женский плач, от которого поначалу меня бросало в дрожь, стал привычным и почти утешающим. Помню, как я думал, что если переживу эту осаду, то вернусь к Лунаре и проживу остаток жизни в любви и уюте.

Сейчас я мог только посмеяться над тем мальчишкой.

По траве захрустели шаги. Я повернулся и увидел девушку с кровавыми рунами на лице.

К счастью, вода скрывала мою наготу. И все же мне хотелось вылезти и обнять Рухи, такое облегчение я испытал при виде нее.

Она села у края пруда.

Я не знал, что сказать. И, по всей видимости, она тоже.

Рухи поболтала в воде покрытой рунами рукой.

– Ты что-нибудь ел?

– Несколько фиников.

– Ты пробыл в Зелтурии от заката до заката. Ты должен проголодаться.

Я покачал головой.

– Вовсе нет.

– Ты ранен?

– Нет. Где мы?

– В оазисе далеко в пустыне.

Похоже, никто из нас не хотел быть слабым. Я потер щеки. Руки были уже мокрые, поэтому нельзя было понять, плачу ли я. Скорее всего, нет, слишком пусто было внутри.

– Не знаю, пережила ли моя семья все это. – Рухи крепко зажмурилась, но слезы все равно потекли. – Не знаю, жив ли кто-то из Апостолов. Дышит ли кто-то из моих друзей.

Она была родом из этих песков. Какая безмерная трагедия для нее. Конец ее мира. Мне приходилось беспокоиться о судьбе немногих, а у нее были десятки, а может, и сотни людей, из-за которых она должна была переживать до смерти.

– Лат мы принадлежим и к ней мы возвращаемся, – произнес я.

– Даже фанаа не может избавить от этого чувства.

– Возможно, так и должно быть.

– Это даже хуже адской боли от рун.

Я хотел бы сказать, что станет легче. Но это была бы наглая ложь. Может, ей и нужна утешительная ложь, вроде того сна, что подарил мне Кинн. Милосердный обман.

– Сейчас мы можем только сражаться, – сказал я. – Больше ничего не остается. Жизнь превратилась в череду битв, каждая из них порождает следующую. Ты убиваешь врагов, но наживаешь новых, и приходится убивать их. И так по кругу.

– Неужели теперь так и будет?

– Ты всегда можешь сбежать. Или простить. И то и другое – трусость. И зло, каждое в своем роде.

– Прощение – зло?

Я кивнул, уверенный в своей ненависти.

– Это самое коварное зло. Прощать тех, кто губит землю… не тебя ли тогда следует винить в их злодеяниях? Справедливость – единственное добро. И нет ничего справедливее, чем око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.

Она подняла руки.

– Но я не боец. Не убийца.

– Тогда позволь мне делать это за тебя.

– Я не возложу на тебя такое бремя.

– Бремя? – Я рассмеялся. Какое же это было облегчение. – Я жажду крови, как никогда. Думаешь, мне не нравилось то, чем я занимался от заката до заката? Думаешь, я не радовался, отправляя столько душ в самый холодный ад? Это моя величайшая радость. И я хочу еще.

Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

– Как ты можешь говорить такое, Кева? Даже святой Хисти сражался только ради защиты. Завоевывал, только когда ему приходилось это делать.

– Ты удивлена? Отец учил меня одному – убивать врагов. Я не смогу не получать от этого удовольствия. Оно почти божественное. По крайней мере, сейчас, когда я точно знаю, что нет иного пути. Не важно, куда я пойду, все дороги заканчиваются кровью.

Я встал, прошел мимо заплаканной Рухи, не скрывая своей наготы, и вернулся в шатер, где завернулся в колючее верблюжье одеяло и лег, намочив все вокруг. Мне не нужна была одежда. Темные доспехи и сабля, вот и все украшения, которые я желал. С ними я наконец смогу убить всех злых людей. Конечно, медленно. Я буду уставать. Но я могу убивать, пока все они не встретят справедливый конец. А у тех, кого защищает само зло, вроде Сиры, я могу убить всех, кого они любят и кто любит их. Я способен сделать их жизнь тюрьмой из боли, как они поступили со многими людьми.

В шатер вошла Рухи и опустилась на колени возле постели, глядя на меня. На кровавых рунах на ее лице блестели слезы, словно алмазы.

– Ты видела Кинна? – спросил я.

Она покачала головой.

– Я не могу видеть невидимое. Но я видела, как он принес тебя сюда, пока ты спал.

– Я часто забываю об этом, – проворчал я.

– Тебе нужна одежда? – Как безразлично она это произнесла. В ней не осталось духа. И все же она пыталась помогать хотя бы в мелочах.

– Думаю, да.

Рухи пошла к маленькому сундуку в углу и вынула белый кафтан длиной до лодыжек.

– Это подойдет?

Я кивнул.

Она бросила кафтан на мой ковер и снова села. Бедная девочка. Я накинулся на нее со своими яростными догмами. Ей не нужно было слышать о моей жажде крови. Она верующая. В Писании Хисти много утешающих слов. Они куда лучше подойдут для смягчения ран, чем моя желчь.

Я знал это выражение лица. Смотришь в землю, рот приоткрыт. Глаза забывают моргать, и потом удивляешься, почему они сухие. Я видел этот пустой взгляд у многих людей на всех войнах, в которых участвовал. Шок, вот так просто. От него нет иного лекарства, кроме времени.

Я и сам был в шоке, об этом говорила пустота в груди. Хорошо. Не чувствовать – самое большое милосердие.

Снаружи донесся топот верблюжьих копыт. Мгновением позже в шатер вошел бледный мужчина в черном одеянии абядийского пастуха.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я Хуррана.

– Я помешал?

Мы с Рухи покачали головами.

– Пустыню прочесывают йотридские и силгизские охотники, – сказал он. – Наши разведчики заметили их в нескольких милях отсюда.

– Наши разведчики? – усмехнулся я.

– Кева, я здесь, чтобы помочь абядийцам обрести безопасность.

– У тебя была возможность помочь. Если бы ты убедил свою семью поддержать Кярса, Сира не набралась бы такой смелости. Десять тысяч кашанских хазов твоей семьи могли бы прийти сюда и встать на ее пути. Ничего этого не случилось бы. Но ты, корыстолюбец, поступил наоборот.

Хурран положил в рот изюмину, а потом бросил мешочек с изюмом на мою постель.

– Ты прав.