Чудовы луга - Ярослава Кузнецова

Ласточка смотрела Одноухому прямо в рот, на щель между желтыми передними зубами, широкую, мизинец просунешь. В зубах прорешка, твердила она про себя, не разгрызть орешка. В зубах прорешка… Смотреть солдату в глаза было невыносимо.

— И, слышь, такое дело, — увлекся Одноухий. — Как только сэн Мелвир нелюдь прибил, так вся его банда разбежалась, как тараканы. Вот прям сразу и побежали, ты представь. Кхе-кхе! Токо найлы до конца дрались, все полегли. Да они не бандюки, говорят — рыцари настоящие.

— Прибил?.. — Ласточка услышала свой голос с опозданием.

— Прибил, да не до конца. Приказ же королевский — живым в Катандерану привезти. Ноги сэн Мелвир ему перешиб, да велел в железо заковать и запереть покрепче, а поутру уж повезут. Кхе-кхе. Клетку приготовили, во-он она стоит, дожидается.

Ласточка послушно повернула голову и стала смотреть в угол двора, на ворота конюшен.

— А кто повезет? — спросила она безразлично. — Сэн Мэлвир?

— Не, сэн Мэлвир тут пока останется, и сэн Марк тоже, шушеру по болотам отлавливать. Разбежались, говорю, в разные стороны. А десятка два по речке на лодках ушли, увел их кто-то из разбойничьих командиров. — Одноухий опять раскашлялся, отхаркался и сплюнул. — Лорд Гертран в Стерж поедет, а с ним сэн Вито Элспена и сэн Ворран. Они Вентиску дальше в столицу повезут.

— А довезут? — спросила Ласточка, глядя, как за краем стены яснеет небо. — В каком он состоянии?

— Да что с ним сделается, с нетварью? — Снова продолжительное отхаркивание и отплевывание. — Его ж, говорю, золотой сэн по башке шестопером охерачил и ноги переломал, а ему все непочем. Он, сука, потом еще двоих угробил колдунством своим. Касю-кузнеца и хинета одного. Обоих в ледяные столбы обратил, когда его в башню отволокли и в цепи взять хотели. Без памяти валялся, а туда же. Люди, конечно, возмутились, потребовали пожечь паскуду, как упырей жгут — тело на одном берегу реки, а голову — на другом, пока солнце не село. Но сэн Мэлвир сказал, что не позволит, у него приказ, и велел всем держаться подальше, тогда и жертвов не будет. Потом к Вентиске вошел и горячей смолой солю на лбу ему начертал, и ничего сэну Мэлвиру не сделалось, потому как сам Господь его руку направлял!

— Понятно. Не пускают, значит.

— Не, и не думай. Обожди немного, вот вытащат его, и в клетку посадят, тогда любуйся, сколько влезет. Только близко не подходи. Крыса-то и с хребтом перешибленным опасна. А куском навоза можно и издали приласкать. Кхе-кхе! Пойду я под крышу, Ласточка, замерз с тобой стоять. А ты куда?

— В госпиталь, куда мне еще идти. Где его устроили?

— А вон тамочки, там коровник, что ль, бывший, или амбар. Почистили его и под госпиталь пустили.

Ласточка кивнула и пошла.

Ей открыла заспанная Мыся.

— Теть Ласточка! А мы уж думали…

Тепло, духота. Сонная тьма, огонек светильника у двери. И запах, неизбывный, сердечную тоску вызывающий. Мыся моргала красными с недосыпу глазами.

— Дежуришь?

Мыся закивала.

Безрукая девка, подумала Ласточка.

— Кто тут за старшего? Котя где?

— Пропала Котька, — сказала Мыся. — С концами пропала, незнамо куда. Брат Родер тут управляет. Хорошо, что ты вернулась, тетенька.

Ласточка поморщилась на «тетеньку», взяла светильник и прошлась по проходу, вдоль лежаших на соломе, закутанных в одеяла тел.

Вздохи, кашель, кто-то ворочается, кто-то стонет. Через каждые пару-тройку шагов в проходе стоят жаровни на треногах. Мыся плелась следом.

— У вас тут найл должен быть. Парнишка молоденький.

— Есть, есть, — Девка потянула Ласточку за рукав. — Вот тут он.

Опять тебе досталось, Лаэ. Ласточка нагнулась, рассматривая осунувшееся лицо, сведенные во сне брови. Один остался, без отца, без товарищей, без лорда. Радель назвал Лаэ своим, но это не так, покуда жив тот, кому он клялся служить.

— Что с ним?

— По голове, вроде, приложили крепко.

— Я смотрю, не разбита.

— Брат Родер сказал, мозги у него взболтались. Так вроде ничего, но выворачивает сильно, и ходить не может.

«Мозги взболтались». Ласточка хмыкнула и поправлять дуреху не стала.

Дай бог тебе удачи, Лаэ, веришь ты в Господа нашего или нет, пусть он тебе поможет.

Вернулась к выходу. Взгляд упал на большой таз, полный окровавленной одежды и бинтов. Рядом, на полу, валялась приличная куча.

— Не разобрали еще, — пискнула Мыся. — Не успели.

— Я постираю.

Ласточка забрала таз и вышла на воздух. Постояла у дверей, зажмурившись, потому что яркий свет резал глаза. В пустом небе кружили вороны. Венцы башен озарились, иней на них холодно розовел, словно в глазурь добавили каплю свекольного сока. Вереть просыпалась. Хлопали двери, кто-то забористо ругался, всхрапывали и звенели удилами кони.

Фетт Одноухий снова вылез и выпустил Ласточку из калитки наружу.

На стене рядком болтались повешенные, много. Отшагнув, Ласточка посмотрела на синие босые пятки ближайшего, распоясанную, в грязных пятнах, рубаху, лысую макушку и знакомо, только чуть боком уложенный на грудь щетинистый подбородок. Глаза Коновалу уже выклевали.

Она повернулась и пошла дальше, по взрытому полю, к реке. На краю холма, прямо перед спуском к пристани, был собран сруб высотой по пояс, устеленный хворостом и еловыми ветками. На ветках, прикрытые черными найльскими плащами, лежали мертвые тела. Ласточка пересчитала их — семеро. Все тут.

Она поставила на землю таз и постояла немного рядом, склонив голову и сложив руки на животе. В сухом бурьяне посвистывал ветер. Внизу, бурая на белом, лежала петля Лисицы, топорщась островками рыжего камыша. Лисица впадает в Ржу, а Ржа несет свои воды аж до Полуночного моря, за которым кончается земля.

— Да я уж привык, если честно, — Энебро хмыкнул и оглядел двор, на котором кипела работа. Разгребали завалы досок, волокли тачки с известью, стучали молотки и топоры. — Вечно несешься его спасать сломя голову, думаешь все, на куски порвали — ан нет, живехонек, даже с прибытком. Не первый раз.

— Действительно, повезло.

— И я о том же. Любит Герта удача, как пришита к нему. Вышибаю дверь в комнату, ну, думаю, помер, хоть глаза закрою. А там тепло, едой пахнет, младенец сопит, а друг ненаглядный шипит на меня — не трожь, мол, найлского мальчишку, это мой человек! Хорошо я его не сильно приласкал, найла этого. Не совсем уж до смерти.

Соледаго молча слушал, прислонясь к деревянной стене часовни и смотрел на распахнутые ворота главной башни. Оттуда выволокли всю дрянь и грязь, убрали мертвые тела.

По двору провели покрытого попоной Пряника, жеребец шел спокойно, не артачился, аккуратно переступал через разбросанный хлам. Навоевался, черт соловый.