Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

что не прошла для нее бесследно, держалась со мной любезнейшим образом и с сердечным дружелюбием с самой первой минуты, когда я неожиданно появился на пороге ее дома и мы столкнулись к ней нос к носу, так что мне стало совсем хорошо на душе. Упрекнуть могу ее лишь в том, что она никак, ни одним легчайшим прикосновением не попыталась пробудить в моей душе былое чувство. Она заводила меня в каждую беседку, где я должен был сидеть с нею, впрочем, оно и к лучшему»[767]. Иначе события этого дня изображены в воспоминаниях, записанных двадцать лет спустя. Здесь мы узнаем, что «по преимуществу разговор» с Фридерике шел о недостойном поведении Ленца, о том, как тот преследовал девушку, изображая влюбленность, с одной лишь целью – получить доступ к письмам Гёте. Гёте пишет об этом не как о своих предположениях, а как о фактах, узнанных от Фридерике. «Она раскрыла мне его намерения навредить мне и погубить меня в общественном мнении»[768]. Стало быть, в этой встрече были не только безмятежные разговоры в беседках. Раскрылись старые раны, но теперь и в оскорбленных чувствах Фридерике, и в угрызениях совести со стороны Гёте можно было обвинить беднягу Ленца. На следующий день Гёте со светлой грустью в душе покидает Зезенгейм, уверенный в том, «что отныне я снова смогу с радостью думать об этом уголке земли и жить в мире с его духами»[769].

Следующее очистительное примирение состоялось днем позже в Страсбурге. Гёте посетил Лили Шёнеман, в замужестве фон Тюркгейм. «И здесь мой приезд тоже вызвал удивление и радость»[770]. Лили, это «доброе создание», похоже, счастлива в браке. Состоятельный супруг, занимающий «внушительное для бюргера положение в обществе», прекрасный дом – у нее есть «все, что ей нужно»[771]. Здесь Гёте намекает на потребность Лили в роскоши и светском образе жизни, которая теперь была с лихвой удовлетворена, а тогда, в отношениях с Гёте, превратилась в проблему и разлучила их. У Лили есть все, что ей нужно, а значит, ему не нужно корить себя. Во время их встречи, как и за день до того с Фридерике, светит луна. Жизнь в богатом доме Тюркгеймов кажется Гёте немного «прозаичной», однако это его не раздражает. Радость от того, что он уладил старое недоразумение, затмевает все прочие чувства: «и все же в этом ощущении всеобщего чистого благоволения, и в том, как я проделал этот путь, словно прочитал по четкам все молитвы самой верной, надежной, неугасающей дружбы, есть воистину неземное блаженство. И вот, неомраченные тесной страстью, в мою душу вступают отношения к людям, которые остаются в моей жизни навсегда»[772].

Неомраченные страстью – вот что главное для него в этот момент. Впрочем, ему нелегко избежать нового помрачения, когда в Лозанне он знакомится с красавицей Антонией фон Бранкони. Вероятно, Шарлотте фон Штейн было немного обидно читать, как Гёте пишет об этой женщине: «Она кажется мне такой красивой и приятной, что рядом с ней я уже сотни раз спрашивал себя, можно ли в самом деле быть такой красавицей».

После первого знакомства она приглашает его еще раз. «В конце о ней следует сказать то же, – пишет он в письме Шарлотте, – что Одиссей говорит о Скиллиной скале: “Мимо нее ни один мореходец не мог невредимо // С легким пройти кораблем”»[773]. Госпожа фон Бранкони прославилась благодаря своей красоте: ее почитали, ее боготворили. Гёте увидел ее силуэт в книге Лафатера, что и пробудило в нем любопытство, и, оказавшись в Лозанне, он нанес визит знаменитой красавице. Бранкони была фавориткой наследного принца Брауншвейгского, что, в соответствии с нравами того времени, ничуть не вредило ее репутации. Она жила попеременно то в Лозанне, то в своем поместье под Хальберштадтом, где Гёте также навещал ее впоследствии. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не поддаться чарам Антонии, и его принципы чистоты подверглись серьезному испытанию – сначала в Лозанне, а год спустя, в 1780 году, в Веймаре, когда Бранкони нанесла ему ответный визит. В одном из писем к Лафатеру этого периода Гёте пишет: «На твой вопрос о красавице ответить не могу. Я по отношению к ней вел себя так, как вел бы себя с княгиней или святой. И пусть это всего лишь самообман, мне бы не хотелось осквернять такой образ связью, вызванной мимолетным вожделением. И сохрани нас бог от серьезных уз, в которых бы она вынула из меня всю душу»[774].

В переписке с Шарлоттой фон Штейн Гёте несколько иначе представляет свои старания сохранить внутреннюю чистоту и свободу от «мимолетных вожделений». Мысли о ней, пишет он Шарлотте в день посещения Бранкони, оберегают его от других красавиц. «Эта красивая женщина займет сегодня весь мой день <…>. Она всегда красива, очень красива, но мне кажется, только если бы не было Вас, моя дорогая, только тогда мое сердце могло бы тронуть другое существо»[775]. Разумеется, Бранкони «тронула» его сердце. Он страшно взволнован и лишь с огромным трудом сохраняет самообладание. Когда Бранкони уезжает, он посылает ей несколько строк, которые о многом говорят и о многом умалчивают: «Лишь теперь я чувствую, что Вы были здесь, как вино чувствуют лишь некоторое время спустя после того, как оно было выпито. Рядом с Вами возникает желание иметь больше глаз, ушей и ума, чтобы только видеть и суметь осознать и постичь, что небу, после столь многих неудачных попыток, все же было угодно создать нечто подобное Вам и что ему это удалось. Мне следовало бы и дальше <…> говорить этими мнимыми преувеличениями <…>, но коль скоро и это, как принято говорить, выходит за рамки приличий, я прекращаю, оставляя лучшее при себе»[776].

Вернувшись домой, Гёте вместе с герцогом отправляется в Ильменау по делам Горнорудной комиссии и там прекрасным ясным августовским вечером поднимается на вершину горы Кикельхан, где остается ночевать в охотничьем домике. Оттуда он пишет Шарлотте фон Штейн, предается сладким воспоминаниям о ней и признается ей в своем одиночестве, в которое он «укутывается», дабы избежать «желаний и неизбывного смятения чувств»[777]. О том, что здесь же его настигает письмо от Бранкони, он умалчивает; чуть позже он пишет в ответ: «Ваше письмо не могло прийти ко мне более прекрасным и торжественным образом»; у него такое чувство, будто прямо перед ним пролетела «комета»[778].

«Смятение чувств»? Не потому ли, что его