Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

глаза реальности и отвечать ее требованиям? И не имеется ли здесь в виду в конечном счете очищение от поэзии? Вряд ли, тем более что совсем недавно Гёте еще работал над своей «Ифигенией», этим поэтическим гимном гуманизму, пронизанным идеей чистоты.

Да и в целом здесь вряд ли можно говорить о нападках на творческое воображение. Скорее, идея чистоты, в понимании Гёте, требует четкого различения двух сфер: здесь – реальность, там – поэзия, а также достаточного благоразумия, чтобы не смешивать их между собой, отвечая требованиям каждой из жизненных областей. Так, к примеру, существует внутренняя логика «правления» и совершенно отличная от нее логика поэзии. Это умение отличать одно от другого Гёте, по-видимому, и имеет в виду, когда пишет: «Позволь нам с утра до вечера делать то, что надлежит, и дай нам ясное понимание последствий»[748].

При таком четком разделении сфер идея чистоты проникает в каждую из них, однако раскрывается в каждой области по-своему. Практические поступки и поведение человека должны быть чистыми «вплоть до куска пищи, который я отправляю в рот», что означает примерно следующее: разумный, даже диетический образ жизни, собранность, пунктуальность, предельно серьезное отношение к выполняемым задачам, исполнение своих «каждодневных обязанностей» и сосредоточенность на том, что ты делаешь в данный момент времени. Именно эта сознательная сосредоточенность и едва ли не даосская дисциплинированность в повседневной жизни так восхищала Гердера в Гёте: «Недавно он читал нам новую прекрасную книгу из своего “Вильгельма Мейстера”, а в другой раз начало еще одной превосходной работы [статьи о межчелюстной кости]. Работа и занятия – это, пожалуй, единственное, что возвращает этого удивительного человека ему самому, притом что самым ничтожным и даже самым ненавистным прочим занятиям он предается с абсолютным спокойствием, как будто они – единственное и самое важное для него лично»[749].

Эту черту, которая вовсе не была врожденной отличительной особенностью Гёте, а долго и с большим трудом сознательно вырабатывалась им, он многие годы спустя так описал в «Максимах и рефлексиях»: «Кто хочет действовать, должен сосредоточиться лишь на том, что имеет отношение к настоящему моменту, – так ему удастся избавиться от рассеянности»[750]. Гёте не отвергает полностью лирического томления с характерным для него выходом за пределы текущего момента, однако таким образом соотносит его с проблемами и требованиями повседневной жизни, что ему приходится обходить стороной всю эту сферу. В «Годах странствий Вильгельма Мейстера» Ленардо пишет Вильгельму: «…я же должен помнить только о том, что помогает делу, а оно уже рассеет томления и тоску»[751]. Впрочем, они не исчезают бесследно, а оставляют после себя чувство неудовлетворенности, которое подталкивает к новым действиям и питает воображение. Таким образом, в сфере практических действий чистота означает полную самоотдачу в решении насущных задач. Только так можно достичь практического мастерства.

Поэзия – чистота иного рода, требующая и иного мастерства. Но, несмотря на все различия с практическими занятиями, между ними есть и нечто общее. Об этом Гёте размышляет наедине со своим дневником, когда формулирует свои заповеди чистоты. Подобно агроному Батти, который в эти дни объезжает Веймарское герцогство и пишет рекомендации по улучшению землепользования, нужно уметь выявлять целесообразное. Целесообразность важна в каждом деле, в том числе и в поэзии. Задача поэзии – раскрыть и показать внутреннее богатство предмета. Темы, материалы, идеи – все они обладают своего рода внутренней энтелехией и требуют определенной формы раскрытия. Поэт, достигший высокого уровня мастерства, чувствует, что соответствует этой энтелехии. Он свободен от личного произвола. Он служит своему творению, которое хочет появиться на свет благодаря его таланту. Но и в этом деле необходим правильный подход, сноровка. В этом смысле поэт ничем не отличается от гончара, у которого «согласно его воле выходит то кувшин, то чаша»[752], но все равно кажется, будто его изделия сами по себе стремятся к воплощению и бытию. Размышляя об этом, Гёте вспоминал и о мастере-краснодеревщике Иоганне Мартине Мидинге, декораторе Веймарского театра. Благодаря своей изобретательности и ремесленническому мастерству он изготавливал все, что было нужно, чтобы создать целый новый мир на театральных подмостках: кулисы, костюмы, освещение, механические приспособления для особых эффектов. После смерти Мидинга в 1782 году Гёте почтил его память стихотворением:

Он мог ваш ум и сердце покорить

Умением волшебно повторить

Сверканье водопада, блеск зарниц,

И тихий шелест трав, и пенье птиц,

Дремучий лес, мерцанье звезд ночных,

При этом чудищ не страшась иных[753].

Этот гимн ремесленной основе поэтических эффектов не лишен иронии, однако ее объект – это прежде всего те претенциозные творцы, которые слишком высокого мнения о своем поэтическом вдохновении. В искусстве тоже существует ремесленная чистота, и поэт должен, хотя и по-своему, соответствовать ее требованиям.

В этом контексте становится понятно, почему незадолго до отъезда Гёте язвительно высмеял только что опубликованный роман своего друга Фрица Якоби «Вольдемар, редкий случай из естественной истории», ибо и здесь речь шла о пресловутой чис тоте. Произошла эта неприятная история во время дружеской пирушки в замке Эттерсбург в августе 1779 года. После совместной трапезы читали роман Якоби, Гёте же выступил с поэтической пародией, затем забрался на дерево и приколотил книгу на самом верху – к ужасу читателей – для устрашения птиц. Воспоминаний свидетелей об этом происшествии не сохранилось, однако несколько лет спустя в письме Лафатеру Гёте подтвердил достоверность этого события – «распятия Якоби», слух о котором очень скоро долетел до автора романа, после чего тот, кипя от возмущения и обиды, незамедлительно порвал дружеские отношения с Гёте.

В письме Лафатеру Гёте объяснил, чем рассердила его эта книга. По его словам, от романа «разит претензией»[754]. Он удался лишь отчасти, автору не хватает мастерства, но свое творение он выдает за шедевр. При этом его притязания лишены соответствующей нравственной, эстетической или характерной основы. Это тоже, если говорить словами Гёте, признак нечистоты. К этому добавляется еще и морализаторство. Главный герой романа Вольдемар – образец добродетели; с возлюбленной Генриеттой он живет в целомудренном безбрачии, а затем по ее настоянию женится на ее подруге. В результате образуется тройственный любовно-дружеский союз, участников которого связывают эмоциональные, но совершенно бестелесные отношения. Все здесь добры и благородны, а Вольдемар к тому же, по мнению Гёте, излучает невыносимое самодовольство. Достаточно изменить всего пару строк, пишет он впоследствии Иоганне Фалмер, состоявшей в родстве с Якоби, «и вот уже кажется неизбежным, что по его душу сейчас придет дьявол»