Полет Пустельги - Сергей Дмитриевич Трифонов

на берегу Пильзенского озера, которое, в свою очередь, расположено между двумя большими озерами, Аммерским на западе и Штарнбергским на юго-востоке. Городок нам очень понравился. Здесь жили отставные генералы, крупные государственные чиновники, бизнесмены. Дом предвоенной постройки не отличался никакими архитектурными излишествами. Это был обычный двухэтажный кирпичный коттедж, покрытый штукатуркой в виде «шубы», под красной черепичной крышей. Но его планировка была простой и удобной. На первом этаже имелись гостиная, кабинет, кухня, ванная комната, два туалета, помещение для стиральной машины, кладовая. На втором этаже — три спальни, детская, душевая и туалет. В просторном подвале находился бойлер, насос и электроузел. Но больше всего нам понравился участок размером в треть гектара с чудесным фруктовым садом и собственным пляжем. Инге была просто счастлива. Ее не пугали ни смена школы, ни потеря городских подруг. Она в восторге носилась вокруг дома и кричала:

— Посмотрите же скорее, какие здесь яблони, груши и вишни! У нас будут свои фрукты. Посмотрите, какое прекрасное озеро и песчаный пляж! Мы здесь будем купаться, правда?

Хозяйка, генеральская вдова, женщина весьма почтенного возраста, к нашему удивлению, попросила сумму почти в два раза меньшую той, которую нам предлагали за нашу мюнхенскую квартиру. Конечно, мы сразу согласились, выдав ей чек в виде солидного задатка. Мама взяла на себя хлопоты по оформлению документов и организации ремонта в купленном доме. Она наняла рабочих и немедленно переехала в Зеефельд.

Мы с Доррит увидели: городок был самым настоящим курортом. Он лежал у отрогов Баварских Альп в окружении чудесных озер. От него шли хорошие дороги к знаменитым горнолыжным курортам Мурнау, Гармиш, Кемптен. Мы договорились с Доррит о том, что летом будем отдыхать на озерах, а зимой в горах. У нас оставалась еще значительная сумма, сэкономленная на приобретении дома. Я с согласия жены купил новый «Форд V-8», удачно продав наш «опель» одному из коллег-пилотов. Одним словом, конец апреля прошел в радостных хлопотах. Я был счастлив от наших приобретений и особенно потому, что счастливы были все мои женщины.

Между тем, как оказалось, Доррит не разделяла моих радужных чувств. Она уже неоднократно выказывала неудовольствие моей работой на Гитлера. Но после нашего визита к чете Ганфштенглей Доррит категорично поставила вопрос о нежелательности моего сотрудничества с нацистами. По ее мнению, «Майн кампф» — это верх цинизма. Такое написать, по ее словам, мог либо психически нездоровый человек, либо авантюрист, способный для достижения своих вздорных целей положить на заклание судьбу не только немецкой нации, но и всего мира. Она все чаще называла гитлеровцев орангутангами, дикими животными, нечистой силой. На мои робкие возражения о материальной и карьерной привлекательности сотрудничества с НСДАП она неизменно отвечала, что на грязные деньги нацистов жить аморально, что порядочные и культурные люди Германии брезгуют контактами с НСДАП, а карьера у меня и так сложилась замечательно.

Доррит даже предложила покинуть Германию и перебраться в Швейцарию или Америку. Я действительно имел ряд серьезных и выгодных предложений от авиакомпаний США, Канады и Швейцарии. А бразильская авиакомпания «АМВ», одним из учредителей которой был Мильх, осуществляющая транспортные и пассажирские перевозки по всей Южной Америке, предложила мне занять пост директора по летному составу на неограниченное время с месячным окладом в пять тысяч долларов. Для пилота европейских авиалиний это были просто сумасшедшие деньги. Но Доррит об этом не знала.

Однажды мне позвонил Гесс и спросил:

— Ганс, что случилось? Я заехал к тебе домой поболтать, рассказать о последних новостях в партии, но Доррит меня не впустила. Она сказала, чтобы я забыл дорогу в этот дом.

Я был в шоке, растерялся, не знал, что сказать Гессу. Ведь Доррит меня не предупредила. Я что-то промямлил в духе того, что Доррит плохо себя чувствовала, от этого была не в настроении, что с нею такое иногда случается. Не следует это принимать всерьез и обижаться на нее. Я был взбешен. Впервые за годы нашего счастливого супружества разгорелся скандал. Я как можно мягче спросил Доррит, почему она не приняла Гесса? Она взорвалась:

— Я никогда больше не позволю входить в наш дом нацистам, этим законченным негодяям. Ты когда-нибудь по-настоящему всматривался в глаза Гесса? Ганс, это же глаза преступника. И Гитлер, и Розенберг, и Гиммлер, и Дитрих, и все другие, — пре-ступ-ни-ки!

Я пытался возражать, но Доррит, перейдя на крик, заявила:

— Ты можешь говорить что угодно, делать что угодно, бывать с ними где угодно. Но в моем доме их больше никогда не будет! Кстати. Эрна Гофман поступила так же. Так что я не одна.

После этой размолвки мы оба старались показывать друг другу, что, собственно, ничего не произошло. Но в наших отношениях появилась трещина. Я больше ничего не рассказывал Доррит о партийных делах, мы избегали разговоров о политике. Но я видел, остро ощущал растущую в ней настороженность ко мне, скрытое недоверие. Я даже подумал, что, возможно, она ревнует меня. Но для этого я не подавал никаких поводов. Я любил только ее и верен был только ей одной. И она это хорошо знала.

Вскоре я вновь вернулся к систематическим рейсовым полетам в Люфтганзе. Я летал маршрутами Мюнхен — Берлин, Берлин — Лондон, Мюнхен — Рим, Мюнхен — Вена, Берлин — Цюрих. Однажды после моего возвращения из рейса в Вену я позвонил Гессу и попросил его о встрече. Он любезно пригласил меня к себе домой, где я познакомился с его замечательной супругой Ильзей, невысокой, спортивно сложенной блондинкой. За разговорами я задержался у них допоздна. Ильза рассказывала о предстоящих гастролях в Мюнхене Ла Скала, критиковала ляпы, с ее точки зрения, допущенные Гамбургским симфоническим оркестром на Вагнеровском фестивале в Байройте, ругала мюнхенских чиновников от культуры за нерасторопность и консерватизм. Мы с Рудольфом, которого я давно не видел, извинившись перед ней, укрылись в его кабинете и долго говорили о своем.

В первую очередь я ему откровенно сказал:

— Рудольф, честно говоря, я был удивлен, узнав от Гитлера, что мою кандидатуру ему предложил не ты, а Геринг.

Он, видимо, ожидал этого разговора и совершенно спокойно ответил на мой упрек:

— Ты не должен этому удивляться. Я искренне не желал, чтобы на тебя возложили функции пилота Гитлера. Ты по характеру прямой и честный человек. За твоими плечами богатый опыт военного летчика и пилота гражданской авиации. Ты не политик и не придворный вьюн.

Мне было приятно это слышать от старого друга и, расслабившись на минуту, я чуть не проговорился ему о беседах с