Изяслав - Алексей Разин

— Откуда князь-то знает, что ляхи сидят у меня вот здесь? — спросил Вышата, помолчав и показывая на затылок.

Чудин искоса посмотрел на Вышату.

— Как откуда?.. Ты имеешь право, — потом неохотно прибавил: — И возможность… Король и вся его дружина у тебя под боком… Ты можешь воспользоваться случаем… Князь всё это знает.

Разговор опять оборвался. Оба ехали молча по лесной тропинке. Было прекрасное тихое утро. Солнце только начало всходить, пронизывая золотистыми лучами лесную чащу и отражаясь бриллиантовым блеском в каплях утренней росы, повисшей на листьях деревьев. Это была тишина просыпавшегося дня: до их слуха доносились крики летящих лебедей, гусей и уток, они прерывались пением и чириканием мелких лесных пташек. Время от времени громко стучал дятел, слышался голос чёрного дрозда, пробудившегося от ярких лучей солнца, а издалека, из гущи высоких лип Крещатой долины, со стороны Кловского ущелья, доносились соловьиные трели, рассыпавшиеся в Дебрях. В тростниковых зарослях болот не переставая квакали лягушки.

Всадники вслушивались в это шумно пробуждавшееся утро, продолжая свой путь по тропинке, ведшей коротким путём к Берестову. Фыркали их лошади, вдыхавшие утренний свежий воздух.

Каждый думал свою думу, оба хранили глубокое молчание. Они уже подъезжали к горе, из-за которой виднелся угол Соколиного Рога, как вдруг Чудин нарушил молчание:

— Однако соловьи славно приветствуют Добрыню с добрым утром…

По-видимому, боярин хотел снова завязать разговор с какою-то особенною целью.

При имени Добрыни Вышата быстро обернулся.

— Добрыню!.. — повторил он и невольно взглянул в сторону Клова. — Разве он ещё там?.. Ведь говорили, он ушёл в Псков.

— Да где же ему быть?.. Ходил в Псков, да едва унёс оттуда свои ноги… Там не любят шутить… Князь Глеб приказал своим отрокам казнить всех колдунов… Наш старик и сбежал.

— Давно он вернулся?

— Нет, зимою, пока Всеслав княжил в Киеве… О, это умная башка! — прибавил боярин. — Знает, что случится с каждым… Добрыня же предсказал Всеславу, что тот недолго будет княжить в Киеве… и угадал.

Они доехали до поворота небольшой тропинки, ведущей направо.

Чудин вдруг остановился.

— Знаешь, — молвил он Вышате, — что мне в голову запало?

— А что? Молви, боярин.

— Эта тропинка ведёт к Добрыне… Не мешало бы заехать… Спросим старика, пусть скажет нам всю правду… Он должен знать, менять ли нам князя ещё раз? — Он ехидно улыбнулся и лукаво взглянул на товарища.

Вышата тоже принуждённо улыбнулся, но видно было, что он не против предложения боярина.

— Эх-ма, боярин! — отвечал он с напускною весёлостью. — Видно, очень захотелось знать, что тебя ожидает завтра… Но ведь с колдуном не легко справиться.

Чудин угадал желание Вышаты.

— Правду люди говорят, колдуны — бесовское наваждение… а что-то тянет к нему… Коли Добрыня гадает князьям, так, может, и нам…

— Да что тут бобы разводить! — перебил его Вышата. — Надумал ехать, так поедем… Не Бог весть какой крюк сделаем.

Оба всадника повернули на тропинку, ведущую к Кловскому ручью, но так как дорога была узка, то они ехали друг за другом: Чудин впереди, Вышата сзади.

Чудин всё время заговаривал с Вышатой, но он отделывался полусловами и почти не поднимал головы, свесившейся на грудь. Видно, его беспокоила какая-то мысль… Он не был сторонником Изяслава, не пользовался его милостями и не боялся говорить правду-матку, что он доказал во время посольства. Прежде он боялся ляхов, как и другие, но не имел причин ненавидеть их. Когда король приехал на вече к киевлянам и Вышата убедился, что он расположен к народу, то почувствовал даже уважение к нему. Все об этом знали, потому что Вышата не скрывал своих чувств. Тем не менее в данную минуту он думал совсем иначе. На княжеском пиру он защищал Изяслава и спорил с боярами, потому что любил Люду и охотно отдал бы за неё свою жизнь, а между тем Люда находилась на Красном дворе как бы в роли жены короля, которого она полюбила. Поэтому не мудрено, что он беспокоился. Мысль о любимой женщине, которая обнимала другого человека, целовала его губы, шептала слова любви, лишала его покоя. Он любил её совсем не как сестру, которая росла на его глазах и которую он нашивал на руках, и эту девушку он потерял.

Ему было жалко себя, её, ещё чего-то — и стыдно. Жалко собственного счастья, растаявшего как дым; стыдно — своих ровесников и приятелей из дружины: ведь та, которую он любил, быть может, услаждала короля за наряды или золото… По временам ему нашёптывал какой-то голос: «Чем же виноват король?..» Но Вышата не мог простить королю, что его любила Люда. Быть может, он её охотно простил бы, хоть она не любила его, Вышату, но если бы знал, что она никого другого не любит… Но она любила короля, жила на Красном дворе как королева, окружённая почестями и любовью. Она забыла своих подруг, старый отцовский терем и даже себя. И зависть пробуждалась в сердце Вышаты. Часто на пирах княжеских или на охоте, глядя на счастливое, сияющее лицо молодого короля, он чувствовал, как им овладевало бешенство. Он готов был выхватить меч из ножен и вонзить его в грудь счастливого соперника.

Из-за одного ляха он возненавидел всех и метался, как тигр в клетке. Им овладели ненависть и зависть. На пирах он напивался, на охоте — рисковал: ходил один с рогатиною на медведя, с одним луком — на волка; он по целым дням не слезал с коня и проводил время в поле с любимым кречетом. Однако не мог он залить своё горе вином, рёв медведя не мог заставить забыть любимую. Измученный и усталый, он возвращался домой, в горячке бросался на постель и не находил покоя; счастливые лица короля и Люды, обвивавшей его своими руками, преследовали несчастного.

— Будь ты трижды проклята! — восклицал он сквозь сон. — Ты, которая забыла дом своего родителя, девичью честь, старика отца, который не пережил бы этого позора… И ради кого!..

И он вскакивал с постели, хватался за меч, будил отрока и приказывал ему зажигать лучину…

Неудивительно, что Вышата, находясь позади Чудина, неохотно отвечал на его вопросы: его мысли были заняты Людою, перед его глазами являлись одни и те же грустные картины. Чудин, воспитанный в княжеской гриднице, ловкий, осторожный и услужливый, если это оплачивалось, легко догадался, о чём печалится Вышата, и решился извлечь из этого для себя пользу; поэтому он бросал ему слово за словом, заставляя его разговориться. Он давно заметил его тайную ненависть к королю и радовался, что приобретёт для князя такого приверженца, который мог знатно ему послужить. Убедившись, что ненависть эта существует, он сам направился в гости к Вышате и теперь ехал с ним в Берестово, чтобы вместе поохотиться несколько дней. Ему было необходимо сблизиться с Вышатой.

Тропинка, по которой они ехали уже с полчаса, была не особенно удобна для путешествия, так как вилась между деревьями, густо сплетавшимися верхушками, отчего приходилось часто нагибаться, иначе при каждом прикосновении головы к ветвям крупные капли росы обдавали их дождём. После получасовой езды кони стали беспокойно прядать ушами, словно почуяв зверя или близкое жильё. И правда, жильё было недалеко, так как вскоре послышался лай собаки, хотя всадников всё ещё окружали высокие непролазные чащи из лип и клёнов. В утренней тишине, нарушаемой шелестом листьев и лаем собаки, можно было различить журчание воды.

— Теперь недалеко, — проговорил Чудин, поворачиваясь к Вышате, ехавшему сзади.

— Он дома? Как ты думаешь? Чтобы даром не сделали крюк…

— Дома!.. Слышишь, собака лает, вода шумит по лотку, должен быть дома.

Лай собаки становился отчётливее, тропинка как будто делалась шире, и вскоре послышался рёв скота в поле. По обочинам тропинки росла крапива; далее виднелась сквозь разреженные ветви деревьев поляна, за нею показались почерневшие соломенные крыши. Как бы приветствуя их, на тропинку выскочила собака и начала громко лаять и бросаться на лошадей, но видя, что не может их остановить, бросилась в кусты, заливаясь ещё громче. Всадники выехали на небольшую поляну, служившую вместо двора перед домом Добрыни. Они остановились посередине, тихо разговаривая и посматривая на избу, ютившуюся под двумя ветвистыми деревьями.

Изба была невелика, старая, покрытая соломою и почерневшая от дождей и непогоды. Вся крыша поросла зелёным мхом и травою, из которой, точно гиганты, выглядывали колосья ржи и лесной спорыньи. Через тёмно-бурый покров прорывался дым и, чёрными клубами прокатившись по соломе, поднимался к вершинам деревьев, расплывался в воздухе, исчезал в золотистой солнечной выси. Услышав топот коней и лай Бурки, чья-то невидимая рука отодвинула слуховое оконце в стене избы, выглянуло чьё-то лицо, спряталось, и окошечко снова задвинулось.