Господин - Елена Тыртышникова

Слай шёл вперёд.

Серый коридор. Серый, однотонный, бесконечно одинаковый. Слай не любил такое. Никогда.

Но ведь многое смотрится единым, неразрывным, одинаковым, если не всматриваться пытливым взглядом в детали. Слай приблизился к стене. Так и есть! Тонкие росчерки теней. Пупырышки! Она шершавая, а, значит, не может быть одинаковой. Явное дело, вот и трещинки. А что если есть разломы? Или боковые ходы? Где?

"Снова! Демоны его дери! В какой же ерунде он любит копаться! Папашина кровь… - тот же голос. Удивлённый, раздражённый. В нём мелькает восхищение. - Этак мы его не доведём".

Слай шёл вперёд.

Серый коридор. Серый, однотонный, бесконечно одинаковый. Слай не любил такое. Никогда.

А почему он, собственно, идёт по такому унылому коридору? Почему, если не любит и не хочет? Почему?

"Вот это скорость!" - другой голос. В нём тоже преобладало удивление, а ещё сквозило уважение.

Интересно, почему? То и другое - почему?

"Он нас слышит!" - третий.

"Значит, бьём в полную силу. Сразу!" - первый. Кажется, женский.

"Тогда мы не увидим, что происходит", - четвёртый.

Сколько их там?

"Испытание - это не повод лезть в душу и пользоваться чужими слабостями, - отрезал всё тот же знакомый, женский голос. - Тем более, о его слабости нам и без того всё известно. И ему - тоже. Думаю, его страхи проистекают именно из его слабости, единственной и неповторимой".

"Но резкий скачок убьёт его".

Ого! Пятый!

"Убьёт - так убьёт. Кому из нас от этого станет хуже?" - Знакомый голос, точно знакомый. И узнаваемый. Принадлежащий той, которая не любит Слая. Не выносит, не терпит, не воспринимает. Той, которая лишь, когда вынуждена, снисходит до Слая Миша. И никогда - до Слая. Потому что Слай не может быть просто Слаем - только Слаем-Тиа или, на крайний случай, Слаем-Тиа Арудо Мишем, ибо полное имя не может не включать принадлежность к дому. К дому Ти-Арудо. А Слай-Тиа - всего лишь член, один из многих, этого дома, как те же повариха Ладда-Таа, управляющий Град-Тиа или служанка Ра-Таа. И всё из-за отца, который просто-напросто не интересовался сыном и потому забыл, просто забыл назвать того наследником. Нет, Слай не горевал по этому поводу и не тяготился сомнительностью происхождения, но… раз уж именно его, Слая Миша, официально именовали главой дома Ти-Арудо, пусть она наверняка лучше справлялась бы с этой ролью, то и ей следует смириться и признать за Слаем право быть просто Слаем. Да и что ей с маленького круга? Пусть выгодного, удобного для захвата и власти над соседними, но всё-таки такого маленького и чересчур крепко связанного с кровью, которая текла в жилах Слая, чтобы кто-то, кроме него, мог здесь быть господином… Что ей?

Банальной женской мести. За то, что отец не стремился обзавестись семьёй - он не нуждался в ней, вечно занятый своими изысканиями, которые его, в конце концов, сгубили. За то, что встретившейся на его пути матери вдруг приспичило родить ребёнка. За то, что мастер Град решил вырастить из наблудыша господина. За то…

За стечение обстоятельств.

Госпожа Релиста…

Слай шёл вперёд.

Серый коридор. Серый, однотонный, бесконечно одинаковый. Слай не любил такое. Никогда.

Наверное, поэтому он обрадовался, когда заметил кого-то идущего навстречу. Затем огорчился, но не очень (всё едино - разнообразие!), различив, что это всего лишь зеркало. После удивился: тот Слай шёл в своём, пусть и столько же неспешном ритме, очевидно в ином настроении и наглядно в другой одежде.

А потом хлынул океанским приливом страх: тот Слай был агрессивен и полон магии, готовый без раздумий её применить и не ослабнуть при этом. Сам же Слай с каждым шагом, вдохом, мгновением терял силу, оставаясь безнадёжно беззащитным перед приближающимся могуществом. Всемогуществом!

Накатило… У каждого мага есть уязвимое место, что естественно: природа позаботилась, чтобы каждая вещь и существо, даже явление могло быть уничтожено.

Можно уничтожить магию. Можно уничтожить и мага - многими способами, но самый эффективный и безопасный (не для убийцы, а для окружающего мира) - это с толком воспользоваться уязвимостью жертвы.

Уязвимость неодинакова, иначе какая же это уязвимость? Кто-то боится воды и всех заклинаний, на неё завязанных - такие маги страшатся даже грибных дождичков, если те сотворили. Случается острая аллергия, например, простенько на животных или, куда экзотичнее, на заклинания. Для других…

Нельзя назвать Слая уникумом, но природа наградила его уязвимостью необычной: он терял магию, превращаясь в пустышку, которая даже принимающим не только не страшна, но не заметна. Никто не брался предугадать, когда исчезнет сила, как быстро и на какой срок, но в чём Слай не сомневался, так в обязательно последующих бедах.

Именно в таком состоянии юноша очутился среди суккубов - это и впрямь произошло случайно, и уж попробовали бы эти твари его тронуть! Да они бы разбежались, узнай, кто к ним явился! Конечно, не из-за Слая как такового, а из-за его матушки.

Утратив на краткий миг магическую силу, юноша не заметил и потому не разбежался со странными существами, обернувшимися в результате занебесными жителями. Отец умер, так как кроме сына рядом никого не было, а того не хватало даже на зов о помощи. Слай не печалился, но смерти отцу он не желал. Тем более, после неё неприятности сыпались на нового господина с удвоенной силой.

И так всегда. И сейчас не иначе. Он беззащитен, а рядом могущество… Слабость порождала страх. Страх?

Слай нахмурился. Второй - тоже. Что-то было, недавно, о страхе… Релиста! Конечно, он слышал: "Думаю, его страхи проистекают именно из его слабости, единственной и неповторимой". Да, она, безусловно, права: страхи проистекали из слабости, слабость порождала их. Даже не их, а его. Ужас!

Он улыбнулся, а затем расхохотался в голос. Второй Слай тоже - он не вторил, а смеялся сам по себе и одновременно вместе со Слаем. Да! ЭТА слабость действительно порождала УЖАС!

Серый коридор разлетелся ярким фейерверком разноцветных лепестков.

Натин удалось - не сказать, что легко, но без паники, а потому быстро.

Команду "Огонька" они уже встречали внутри корабля, на мостике. Эффектно встречали, по всем негласным правилам. Берри вальяжно развалился в капитанском кресле. Сидел он по большей части не из-за желания произвести впечатление (для этого хватало и самого "уволенного" командира), а потому, что ноги не держали. Часовых, которые, кстати, удивились сильнее остальных, пришлось снимать именно Берри. Без опыта, с непривычки, да ещё во всю стараясь не причинить им вреда, капитан буквально выжал себя физически в угоду сохранению ментального потенциала.