Петербургский рыцарь - Жаклин Монсиньи

— Итак, жребий брошен. В путь, друзья мои, — объявил Адриан.

— О! Господин шевалье, все, что вы тут говорили, для меня совершенно ничего не означает, — пробормотал Грегуар, нарочито медленно поднимаясь с земли.

Флорис обнял его, подхватил под мышки и со смехом закружил:

— Эй! Эй! Остановитесь, что вы за ребенок! — кричал старый слуга.

— Идем же, трусишка, с нами ничего не случится, два «Сына Неба» защищают нас.

29

Флорис прищурил глаза, опаленные соленым ветром. Он повернулся к своим товарищам. Адриан вместе со всеми стоически переносил отсутствие воды. Солнце стояло высоко в небе, окутывая горизонт легкой золотистой дымкой. Вокруг них во всей своей бескрайней песчаной желтизне простиралась пустыня Гоби, соленая и наполненная куджиром.

— Если мы здесь умрем, дорогие дети мои, — с улыбкой произнес отец дю Бокаж, который с того дня, когда перестал существовать поп Золотий, старался проявлять как можно больше своих талантов, — то куджир, в сущности представляющий собой селитру, сохранит наши тела в целости до самого Страшного суда… да… Египтяне пользовались им для бальзамирования мумий.

— О-ля-ля! Господин аббат, значит, в поисках его они добрались и до этих краев? — хрипло воскликнул Грегуар; горло его совершенно пересохло.

— Нет, сын мой, им хватило его в собственных пустынях.

— О-ля-ля, господин аббат, я предпочел бы исповедаться уже сейчас, — простенал бедный интендант.

— Наверное, разумнее было бы сначала найти какой-нибудь источник, — примиряюще сказал Адриан.

— Если на то будет воля Господа, мы найдем его, — ответил отец-иезуит.

Жорж-Альбер испустил пронзительный крик и указал на видневшуюся вдалеке тень, напоминавшую тень от зарослей кустарника. Маленький зверек не любил воду, однако ему совершенно не хотелось превращаться в мумию.

— Вперед, мужайтесь, друзья мои, я уверен, что Жорж-Альбер что-то нашел, — промолвил Флорис, хлопнув по боку своего длинношерстного, словно медвежонок, пони.

В последней слободе на реке Бура они сумели выменять этих выносливых маленьких монгольских лошадок и немного провизии на золотой браслет, единственное их богатство. Флорис с грустью расстался с этой безделушкой; он оставил себе портрет Батистины, повесив его на шею вместе с талисманом.

Всадники заставляли своих скакунов бежать так резво, как только тем позволяли их короткие ноги. Ноги Флориса почти касались земли. Ему казалось, что он едет не на лошади, а на огромной крысе.

Все облегченно вздохнули: Жорж-Альбер не ошибся. В маленькой лощине, заросшей кустами и маленькими деревцами, чудесным образом струился ручеек. Он с шумом и брызгами разбивался о каменистую почву и вскоре вновь терялся в песке. Флорис и Адриан помогли спешиться Грегуару, затем всем остальным и, отпустив коней, тотчас же принявшихся шумно пить воду и жевать ветки кустарника, легли на землю рядом с остальными и стали пить.

Флорис со смехом швырнул в воду Жоржа-Альбера.

— Эй, старина, это будет получше, чем вино короля!

Жорж-Альбер скорчил задумчивую гримасу и обрызгал своего хозяина. Флорис скинул мундир и рубашку, чтобы как следует умыться и одновременно поиграть с Жоржем-Альбером. Ему доставляло удовольствие засовывать под воду голову зверька, а потом смотреть, как тот старается окунуть его самого. Жорж-Альбер раздувался от гордости и изо всех сил нагибал голову молодого человека. Внезапно Флорис почувствовал, как обезьянка прыгнула к нему на спину и потянула его за волосы. Он решил, что она придумала новую игру. Однако Жорж-Альбер когтями вцепился ему в шею и цапнул за ухо. Флорис еще глубже погрузил голову под воду и шумно зафыркал. Зверек отцепился от него. Еще несколько минут голова Флориса оставалась под водой; юноша наслаждался лаской благотворных струй. Наконец у него кончился воздух, и он вновь выпрямился во весь рост. И тут он понял, почему Жорж-Альбер пытался оттащить его от воды. Его товарищи также с изумлением взирали на край лощины, возвышавшейся у них над головами.

— Смерть Христова, — воскликнул Флорис, готовый кинуться к оружию, оставшемуся на берегу ручья.

Адриан сделал ему знак не двигаться, а отец дю Бокаж — не ругаться. Наверху, окружив их со всех сторон, выстроилось не меньше сотни монгольских всадников. Они потрясали ярко раскрашенными луками, готовые в любую минуту выпустить острую стрелу в сторону чужеземцев.

— О чем вы думаете, — приглушенно заговорил Флорис, — посмотрите, они же до сих пор не осмелились выстрелить. Федор, ты вполне сможешь уложить десяток своей саблей, и я тоже, а ты, Адриан, хватай пистолеты, они к тебе ближе всего, передай один Ли Кану, и стреляйте, наверняка они никогда не видели огнестрельного оружия, и наши выстрелы до смерти напугают их. Ну что, начинаем?

— Нет, позвольте мне заняться ими, я умею говорить с такими людьми, они у меня быстро станут кроткими как ягнята, — заявил отец дю Бокаж, и, достав с груди распятие, начал медленно подниматься навстречу всадникам.

Флорис и Адриан принялись разглядывать своих возможных противников; это были люди со смуглыми, отливавшими медью лицами, одетые в длинные кожаные рубахи красного цвета. Их раскосые глаза были наполовину скрыты огромными мохнатыми шапками, украшенными коралловыми побрякушками и тремя длинными лентами, висящими сзади. У них был гордый и дикий вид.

— Mourgou Likou (наше почтение)… — торжественно начал преподобный отец.

Однако друзьям не удалось дослушать окончание речи отца-иезуита. Двое всадников, потрясая копьями, соскочили с коней. Флорис и Адриан закрыли глаза. Сейчас монголы пронзят отца дю Бокажа, а они стоят слишком далеко, чтобы защитить его. Но всадники всего лишь легонько ударили бедного святого отца по голове, чтобы заставить его замолчать, затем быстро связали ему руки, заткнули рот и бесцеремонно перекинули через седло одного из пони.

— Давай, хватай пистолеты, сейчас самое время, — зашептал Флорис.

— О, нет Майский Цветок! Беспрерывная Молитва не знал магических слов, уступи же место моему горячему дыханию.

Маленький китаец мягко вышел из воды и приветствовал монголов троекратным почтительным поклоном до самой земли. Затем он воскликнул:

— Om ma n’i pad ma houm (О великий Лотос)!

Флорис и Адриан с надеждой переглянулись, зная, что монголы приписывают этим словам поистине волшебное значение. Но, наверное, у Ли Кана было плохое произношение, ибо ему была уготована та же участь, что и достойному иезуиту, с той разницей, что им занялись четыре красных дьявола. Китаец показался им помоложе и помускулистее, нежели отец дю Бокаж.