В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

Виктор Шахов добился разрешения летать. Мне поручили его тренировать на спарке УИЛ-2.

Много сил у него отнимали эти полеты. Протезы растирали до крови ампутированные чуть ниже коленей ноги. Перед сном я приносил таз с холодной водой. Виктор погружал туда культи и блаженствовал.

- Понимаешь, до сих пор пятки чешутся... Может, поэтому у меня и с координацией движений не ладится? - шутил он.

Действительно, на первых порах Шахов при взлете резко двигал педалями ножного управления, поэтому без моей помощи выдерживать направление ему удавалось не сразу. Потом все-таки приноровился - дело пошло на лад.

Коля Смурыгов пропадал с нами на старте, но летать не смог. Перелом на левой руке срастался неправильно, боль не позволяла сдвинуть вперед сектор газа. Очень переживал Коля, ходил грустный. Его назначили на должность адъютанта второй эскадрильи.

- Вот тебе отпускной билет, - сказал ему командир, - поезжай к родным на месячишко. Подживет рука - будешь летать!

...Крайняя комната в "женском монастыре" наглухо отгорожена от общежития и имеет отдельный вход. В совхозе она служила канцелярией, а мы превратили ее в танцевальный зал. Техник Юрченко по вечерам приходил сюда с баяном, и летчики бережно водили девушек в тесном кругу.

А девушек наших на "точке номер три" словно подменили. Съездили они в банный день на грузовике в Грозный и к вечеру все явились с завивкой перманент: волосы вьются мелкими кольцами, как у молодых барашков. Разве теперь усидишь вечером в своем бараке? Даже Петро Руденко зачастил на танцы со своим патефоном. Он ставил вновь приобретенную в Грозном "Рио-Риту", и дружное шарканье начищенных сапог заглушало хриплые звуки мембраны. Петро ходил гусиным шагом, держа партнершу на почтительном расстоянии и уставившись неподвижным взглядом куда-то поверх ее кудрей, словно в перекрестье прицела.

После быстрого фокстрота в нашем танцзале становилось душно, и все выходили на осеннюю прохладу - поостыть.

В эти дни над Кавказским хребтом висела полная луна. Она сияла вверху, отражаясь в лужах после обильных дождей. От света луны все видно как днем, и парам некуда укрыться. Вот и торчат они у распахнутой двери. Разговор у партнеров почему-то не клеится. Ребята хоть делом заняты - знай смолят крепкую махорку, а девушки в военной форме с самым что ни на есть маленьким званием не знают, куда девать руки. И все почему-то норовят стать спиной к яркой луне. Зато летчики, особенно те, у кого появились ордена, подставляют грудь серебристому свету.

Ладно сидит форма на Маше Одинцовой. Туго затянута ремнем тонкая талия, стройные ноги словно влиты в узкие голенища перешитых кирзовых сапог. Она у нас самая боевая оружейница, за словом в карман не полезет, может любого "отбрить", а сейчас стоит перед Федей Артемовым и будто дара речи лишилась, знай теребит высокую прическу. Может быть, оттого в ней такая перемена, что у моего заместителя на груди поблескивает новенький орден Красного Знамени, с которого парашютные лямки еще не успели стереть позолоту?..

Подошел я к ним и тоже стал так, чтобы луна на грудь светила. И тут только у Феди нашлись слова:

- До чего же хорошо на свежем воздушке... - Так и сказал: "воздушке", будто ребенок. Я подстроился под тон Феди:

- А нам ведь баюшки пора... Завтра Холобаев до рассвета решил подъем сыграть. Боевую готовность полку дадут.

И пошли мы с ним мимо отливавших серебром луж к своему бараку, а Маша - в "монастырь". Ей тоже рано подниматься.

- Подъе-ом!..

Дежурный подал команду вполголоса, но в тот же миг заскрипели и заходили ходуном поставленные в два яруса железные кровати. У двери на тумбочке стоит сплющенная снарядная гильза, заправленная бензином и солью: заколыхалось ее коптящее пламя. Раньше всех выбегают из барака в нижних рубашках обитатели первого яруса, и уже гремит умывальник. На улице зябко и темно: луна спряталась за горы, из-за густого тумана не видно даже "монастыря". Федя Артемов спросонья влетел в лужу, беззлобно чертыхается. А другим от этого весело:

- Федя не в такт попал! - намекают на вчерашние танцы. Ополоснув наскоро лицо, влезаем в теплые комбинезоны, потуже затягиваем пояса с пистолетами, шлемофон с планшетом в руки - ив столовую. Она в этом же бараке, дверь рядом. Наш ранний завтрак - чай с куском хлеба и маслом. Хорошо пропустить с утра стакан горячего чайку, ведь на сон грядущий столько махорки искурили!

- Кушайте, кушайте, - суетится официантка. Бегает от стола к столу с большим чайником, подливает. А под окном уже хрипло сигналит полуторка командир торопит. Дожевываем на ходу, выбегаем из столовой и залезаем в кузов.

- Все на месте? - подает из кабины голос Холобаев.

- Все!

Полуторка дернулась и покатила на стоянку. Два луча от фар уткнулись в непроницаемую молочную пелену, близоруко шарят по глубокой слякотной колее.

Почти вплотную подъехали к крайнему капониру, - там темнеет силуэт расчехленного штурмовика. Один из летчиков спрыгнул с грузовика - тронулись дальше. Короткие остановки у каждого самолета.

Мой механик Темнов стоит около винта, докладывает о готовности самолета. После этого я обязан проверить контровку взрывателей бомб и "эрэсов", посмотреть, сколько бензина и масла в баках и многое другое... Я верю этому старательному технику, но инструкция строго предписывает летчику контролировать доклад. Что я и делаю.

Сижу в кабине. Щелкнул переключателем приемника - послышался легкий шорох в шлемофонах и голос командира: "Запуск!" По этой команде один за другим зарокотали моторы 36 штурмовиков, по долине прокатился мощный рев. Молотим на малых оборотах, ждем другой команды. Вот и она: "Огонь!" Почти одновременно затрещали пулеметы, заработали пушки. Яркие трассы вспороли пласт приземного тумана и засверкали в предрассветном небе.

Потом все стихло. Тусклый свет фар снова ползет от одного самолета к другому: собирают летчиков и везут к блиндажу - нашему КП.

- Сегодня полку боевая готовность! - объявил командир. - Третьей эскадрилье ждать боевой задачи здесь!

Мои летчики один за другим забрались на нары - досыпать и ждать боевой задачи. Видны только их ноги. Одиннадцать пар сапог, по которым узнаю многих. "Хромачи", заляпанные грязью, - Феди Артемова; просторные солдатские с большими подковками на каблуках - Миши Ворожбиева; "кирзачи" сорок пятого размера - белобрысого Коли Седненкова; с короткими голенищами, собранными в гармошку, - удмурта Васи Шамшурина. Эти ребята воевали еще в Донбассе. Остальные сапоги - сержантов, и среди них - Ивана Остапенко. Неразговорчивый он сегодня с утра, что-то на сон потянуло. Это от волнения: сегодня ему предстоит боевое крещение...