Непристойные предложения - Уильям Тенн

основали удивительную собачью цивилизацию в Арктике, прежде чем двинуться на юг, дабы поработить и в конце концов одомашнить человека.

Одомашнивание заключалось в том, чтобы скрещивать людей исключительно ради их умения бросать палки и другие предметы, приносить которые было спортом, до сих пор популярным среди новых хозяев планеты, невзирая на малоподвижность определенных эрудированных индивидуумов.

В качестве домашних животных особенно ценилась группа людей с невероятно тонкими, длинными руками; однако другая школа ньюфаундлендов предпочитала приземистых особей, чьи руки были короткими, но невероятно жилистыми; время от времени интересные результаты удавалось получить, вызывая рахит в нескольких поколениях, что давало животных с гибкими, буквально бескостными руками. Этот последний тип, интригующий с эстетической и научной точки зрения, считался общепризнанным свидетельством декадентства хозяина, а также функциональным оскорблением животного.

Разумеется, в конце концов цивилизация ньюфаундлендов изобрела машины, которые могли бросать палки дальше, быстрее и чаще. И потому человек сохранился лишь в самых отсталых собачьих сообществах.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Этот рассказ я начал писать в армии — где-то в Европейском театре военных действий, в 1944-м. Печатной машинки у меня не было, зато была одна из первых шариковых ручек (купленная в Гриноке, Шотландия, вечером после высадки с транспортного корабля) и пачка чистых бланков полевой почты (одностраничных форм для писем домой, которые выдавали заокеанским солдатам).

Сначала я собирался написать сатиру о врожденной посредственности бюрократического аппарата, в частности, представленного офицерами армии Соединенных Штатов. К тому моменту как я закончил черновик, в немецком Заарбрюкене в 1945 году, мое мнение об армии несколько раз изменилось — хотя, к моей досаде, армии на это было наплевать.

После увольнения, но прежде чем начать профессиональную карьеру писателя, я покромсал рассказ, выбирая сперва эту мишень, затем другую. К 1947-му я остановился на самом посредственном человеке, какого мог себе представить на высоком посту, — Гарри С. Трумэне, президенте Соединенных Штатов. Именно он, к моему стыду и печали, послужил прототипом Джорджа Абнего.

(Почему к стыду и печали? Очевидно, взросление — процесс непрерывный. Теперь я очень высокого мнения о Трумэне как о президенте США, он всего на пару микрометров уступает Аврааму Линкольну.)

Кроме того, много лет назад на меня произвела сильное впечатление ранняя научная фантастика А. Ван Вогта. Его «Черный разрушитель» и «Этюд в алых тонах» были моими любимыми историями про инопланетян. Однако прочитав «Мир Нуль-А», я тут же задумался: к чему ограничиваться неаристотелевой логикой? Почему бы не взяться за неплатонову политику? Это камень преткновения нашей общественной истории еще с V века до н. э.! Теперь, в 1947-м, я вспомнил этот недосмотр Ван Вогта, использовал его в рассказе и вынес в заголовок.

Я писал и переписывал рассказ, намереваясь отправить его в «Нью-Йоркер». Когда мне было семнадцать, я послал туда цикл рассказов, которые может написать только прыщавый семнадцатилетний подросток: «Приключения Бога» и «Новые приключения Бога-младшего». Вместо ожидаемого бланка с отказом я получил открытку от редактора Гарольда Росса (собственноручно написанную самим Гарольдом Россом!), приглашавшую меня встретиться с ним насчет рассказов. Я отправился на встречу в моем лучшем — и единственном — синем саржевом костюме, видя себя новым Перельманом, последним Тербером, современным Робертом Бенчли.

Я даже не попал в кабинет Росса. Он вышел ко мне в маленькую приемную. Несколько минут поговорил со мной, спросил, что я читаю, что еще написал, почему решил написать «Приключения Бога». Затем вернул мне мои рассказы и легко дотронулся до моего плеча. «Они нам не годятся, — сказал он. — Но продолжай работать, продолжай писать. Однажды мы тебя опубликуем». И он проводил меня до лифта.

Однако я отправился домой с вирусом внутри. Вне зависимости от того, где будет моя первая публикация, вне зависимости от того, какие литературные награды я получу, я должен был реализовать обещание Гарольда Росса — однажды появиться в «Нью-Йоркере».

Наконец в 1950 году (я провозился с рассказом три года) я решил, что готов к обещанию. Я отвез рассказ моему агенту и сообщил, для какого рынка он предназначен. Агент прочел рассказ, пожал плечами и ответил: «Может быть».

На следующий день он позвонил мне и сказал, что отправил рассказ в новый научно-фантастический журнал Деймона Найта, «Уорлдз бейонд» (Worlds beyond).

Деймону рассказ очень понравился, и он сразу купил его за сто долларов.

— Сто долларов! — вскричал я. — Он предназначался для «Нью-Йоркера»!

— Сто долларов в руке лучше «Нью-Йоркера» в небе, — ответил мой агент. — Тебе нужно на что-то покупать еду.

С этим я поспорить не мог. Мои девяносто долларов из чека от «Уорлдз бейонд» оплатили немало продуктов.

Ладно, сказал я, зато рассказ заметят. Заметят и будут обсуждать повсюду.

Я ошибся.

Долгое время казалось, будто всего три человека в мире считают «Нулевой потенциал» действительно хорошим рассказом: я сам, Деймон Найт и Август Дерлет, использовавший его в своей антологии. Все остальные проигнорировали рассказ. Затем, через десять лет после первой публикации, Кингсли Эмис отметил «Нулевой потенциал» в своей критической статье «Новые карты ада». Отовсюду посыпались предложения включить рассказ в антологии, ссылки на него начали появляться в самых неожиданных местах. Может, это и не идеальный вариант, но все лучше десяти долгих лет забвения.

(Кстати, Эмис сказал, что сатира в «Нулевом потенциале» не направлена на кого-то конкретного. Я бы с пеной у рта поспорил с этим явно неамериканским британцем. К моменту публикации «Новых карт ада» я прекрасно знал, кого хотел высмеять, кто был самым посредственным из всех лидеров. Эйзенхауэр, сказал бы я ему. Это с самого начала был президент Эйзенхауэр, сказал бы я. Эйзенхауэр, который управлял страной после великого президента Гарри С. Трумэна.)

Что я сейчас чувствую по поводу того, что рассказ так и не попал в «Нью-Йоркер»? Выражу это словами моей матери:

«Ой вэй, это потеря „Нью-Йоркера“. А потеря „Нью-Йоркера“ — моя потеря».

Написано в 1947 году, опубликован в 1950-м

Маскулинистский переворот

I. Явление гульфика

С 1990 по 2015 год историки категорически расходились во мнениях относительно причин Маскулинистского переворота. Одни рассматривали его как сексуальную революцию в масштабах нации, другие утверждали, что престарелый холостяк основал движение с единственной целью — спастись от банкротства, а впоследствии движение погребло его под собой.

Этот самый холостяк, П. Эдвард Поллиглов — которого последователи любовно называли Старой Перечницей — был последним представителем семейства, которое в течение многих поколений занималось производством мужской одежды. Фабрика Поллиглова выпускала лишь одно изделие — мужские свитера — и работала на полную мощность до момента появления Взаимозаменяемого стиля. И тогда резко, чуть ли не за один день, рынок чисто мужской одежды исчез.

Однако Поллиглов отказался смириться с