Непристойные предложения - Уильям Тенн

начать лекцию, — усмехнулся он, — хочу сообщить, что этот ваш «нормальный человек» — отнюдь не мессия. Боюсь, он всего лишь амбициозная колоколообразная кривая, медиана во плоти…

Это все, что он успел сказать. Ему размозжили голову его собственным демонстрационным микроскопом.

Уже тогда несколько наблюдательных политиков обратили внимание, что никто не понес наказания за сей опрометчивый поступок.

За этим инцидентом последовали многие другие, например, случай с неудачливым и безымянным жителем Дулута, который — в разгар городского парада в честь «Среднестатистического старика Абнего» — с добродушным изумлением отметил: «Но он всего лишь самый обычный болван, как мы с вами», — и был немедленно порван на праздничные конфетти ужаснувшимися соседями по толпе.

Подобные происшествия требовали пристального внимания людей, чья власть основывалась на заслуженном, пусть и тщательно сформированном доверии управляемых.

Джордж Абнего, решили эти джентри, являл собой воплощение великого национального мифа, который более века скрывался в культуре и теперь достиг яркой кульминации благодаря средствам массовой информации и развлечений.

Этот миф начинался с юношеского призыва быть «нормальным энергичным американским мальчиком» и заканчивался, в высших политических кругах, похвальбой борца за правительственный пост в рубашке с коротким рукавом и подтяжках: «Черт побери, все знают, кто я такой. Я народ, простой народ».

Из этого мифа выросли такие на первый взгляд разные практики, как ритуал политического целования младенцев, культ «не хуже чем у людей», пижонские, глупые, постоянно меняющиеся причуды, накрывавшие популяцию с завидным постоянством и регулярностью автомобильного «дворника». Миф о стилях и братствах. Миф о «простом парне».

В тот год были президентские выборы.

Поскольку от Соединенных Штатов остался только Средний Запад, демократическая партия исчезла. Ее остатки поглотила группа, провозгласившая себя республиканцами старой гвардии, ближайшая к американским левым. Партия власти, республиканцы-консерваторы — чья правизна граничила с роялизмом, — получила достаточно теократических голосов, чтобы не сомневаться в исходе выборов.

Республиканцы старой гвардии в отчаянии искали кандидата. Прискорбно проглядев подростка-эпилептика, недавно выбранного губернатором Южной Дакоты в нарушение конституции штата — и отказавшись от распевающей псалмы бабули из Оклахомы, которая сопровождала свои сенаторские выступления религиозной игрой на банджо, — одним летним днем партийные стратеги прибыли в Филлмор, штат Висконсин.

Как только Абнего убедили согласиться на выдвижение, отмахнувшись от его последнего благонамеренного, однако неуклюжего возражения (что он является зарегистрированным членом оппозиционной партии), стало очевидно, что равновесие сил сместилось и легендарная демократия в огне.

Президентским лозунгом Абнего стало: «Назад к норме с нормальным человеком!»

Когда республиканцы-консерваторы собрались на специальное заседание, опасность провала на выборах уже была очевидна. Они изменили тактику, попытались встретить атаку в лоб и применить воображение.

В качестве кандидата в президенты они выбрали горбуна. Этот человек обладал еще одним недостатком — был выдающимся профессором права в одном из лучших университетов; он стремительно женился и шумно развелся; и наконец, он признался следственному комитету конгрессменов, что писал и публиковал сюрреалистическую поэзию. По всей стране были расклеены плакаты, на которых он жутко ухмылялся, выпятив свой горб, и его лозунг гласил: «Ненормальный человек для ненормального мира!»

Несмотря на этот блестящий политический маневр, сомнений не было. В день выборов ностальгический лозунг победил своего целебного противника с соотношением три к одному. Четыре года спустя, с теми же кандидатами, соотношение выросло до пяти с половиной к одному. А когда Абнего избирался на третий срок, организованной оппозиции уже не осталось…

Не то чтобы он ее сокрушил. При администрации Абнего царила большая свобода политической мысли, чем при многих прежних. Однако сама политическая мысль и дебаты пошли на убыль.

При любой возможности Абнего избегал решений. Когда избежать решения не удавалось, он принимал его исключительно на основе прецедентов. Он редко обсуждал текущие интересы и никогда не брал на себя обязательства. Поговорить он любил лишь о своей семье.

«Как высмеивать вакуум?» На это жаловались многие оппозиционные журналисты и карикатуристы в первые годы Революции абнегитов, когда на выборах у Абнего еще были противники. Вновь и вновь они безуспешно пытались вырвать у него глупые заявления или признания — Абнего просто не мог сказать ничего, что обычные, средние граждане сочли бы глупым.

Чрезвычайные ситуации? «Ну, — сказал Абнего в истории, которую знал каждый школьник, — я заметил, что даже самый крупный лесной пожар рано или поздно потухает. Главное — не перевозбуждаться».

Он заставил их отдыхать в зонах низкого кровяного давления. И после долгих лет строительства и разрушения, стимуляции и конфликтов, нарастающих тревог и мучений они отдохнули и испытывали смиренную благодарность.

Многим казалось, что с того дня, как Абнего принес клятву, хаос начал отступать, и везде воцарилась великолепная, желанная стабильность. В некоторых случаях, таких как сокращение числа врожденных уродств, причина не имела никакого отношения к Нормальному человеку из Филлмора; в других — например, изумленном заявлении лексикографов, что сленговые выражения, которые использовали подростки во время первого срока Абнего, теперь, восемнадцать лет спустя, при его пятой администрации, использовали их дети в совершенно том же контексте — историческое выравнивание и приглаживание абнегитского мастерка было очевидно.

Словесным олицетворением этого великого спокойствия стали абнегизмы.

Первые исторические записи об этих умело сформулированных неадекватностях относятся к временам администрации, при которой Абнего, наконец почувствовав свободу, сам назначил кабинет, полностью проигнорировав желания партийной иерархии. Журналист, пытавшийся подчеркнуть абсолютную бесцветность новой государственной семьи, спросил, брал ли кто-либо из них — от госсекретаря до генерального почтмейстера — когда-либо на себя публично какое-либо обязательство или, на прежних постах, совершил ли хоть один конструктивный шаг в каком-либо направлении.

Предположительно, президент ответил с недрогнувшей вежливой улыбкой: «Я всегда говорю: нет проигравших — нет обид. Что ж, сэр, никто не проигрывает в схватке, когда судья не может принять решение».

Пусть это был апокриф, однако эти слова точно выражали настроения абнегитской Америки. Выражение «приятный, как ничья» вошло в повседневный обиход.

Такой же апокрифичной, как легенда о вишневом дереве Джорджа Вашингтона, но самой абнегитской из всех стала фраза, вроде бы произнесенная президентом после просмотра «Ромео и Джульетты»: «Лучше не любить вовсе, чем любить и потерять», — якобы заметил он после мрачной концовки пьесы.

В начале шестого срока Абнего — первого, когда его старший сын стал вице-президентом — группа европейцев возобновила торговлю с Соединенными Штатами, прибыв на грузовом судне, собранном из обломков трех потопленных эсминцев и одного опрокинутого авианосца.

Их везде встречали с ненарочитой сердечностью, и они путешествовали по стране, дивясь ее спокойствию — практически полному отсутствию политической и военной активности с одной стороны и быстрому технологическому регрессу с другой. Один из послов забыл про дипломатическую осторожность и перед отъездом сказал: