История психологии - Роберт Смит

Глава 8 Индивидуальное и социальное

Социальная психология начала процветать вскоре после Первой мировой войны. Это событие, за которым последовали распространение коммунизма, Великая депрессия 1930-х гг., возвышение Гитлера, геноцид евреев, расовые беспорядки, Вторая мировая война и появление ядерной угрозы, стимулировало развитие всех социальных наук. Особое испытание выпало на долю социальной психологии. Был задан вопрос: каким образом можно сохранить ценности свободы и прав личности в условиях все возрастающей социальной напряженности и регламентированности жизни? Может ли наука помочь найти ответ?

Гордон Олпорт [7]

8.1 Личность и толпа

По мере того, как в конце XIX в. психологические и социальные науки приобретали современный вид, возникали споры о том, какое знание к какой области относится. Существовали направления, получившие названия «психология» и «социология». Но поскольку индивиды (непременно) живут в обществах, а общества (непременно) состоят из индивидов, граница между предметами исследования психологии и социологии не была самоочевидна. Вопрос этот был деликатным. И ту, и другую дисциплину можно было критиковать за то, что ее базовые понятия — такие как «личность» и «общество» — были плохо сформулированы. Или же можно было сказать, что ни та, ни другая дисциплина на самом деле не является независимой, самостоятельной областью, на что обе они претендовали. В этой главе будет обсуждаться социальная психология — область, где наиболее очевидным образом встретились психология и социология, и где наиболее очевидным образом ученые столкнулись с вопросом об отношении индивида к обществу.

То, как люди понимают индивидуальную жизнь в отношении к коллективному существованию, — в основе своей вопрос не только научный, но и политический, и нравственный. Не методологическая ошибка, а природа самого обсуждаемого предмета обусловливает неотделимость истории социальной психологии от политической истории и от дискуссий о власти, справедливости, свободе и долге. Предмет социальной психологии — социальный субъект — является также субъектом политическим, и социальная психология не бывает политически нейтральна. На самом деле это вынуждает нас задать вопрос о том, возможно ли и нужно ли добиваться безоценочной науки о человеке. Эта связь социальной психологии с политикой была особенно явной в советской истории, и это обсуждается в заключительной части данной главы. История советской психологии имеет свою специфику, поскольку советское государство претендовало на единственно верное и объективное понимание социальной природы человека. Но и в других странах психология была связана с политикой. Неслучайно экспансия психологических и социальных наук шла особенно стремительно в Северной Америке, Южной Азии и Западной Европе с 1940-х по 1960-е гг. на фоне политических реформ. Американский психолог Гордон Олпорт, автор классического труда по истории социальной психологии, писал: «Сможет ли социальная наука под надлежащим этическим руководством в итоге уменьшить или устранить культурное отставание [социополитического развития общества от материального] — это вопрос, от которого, возможно, зависит судьба человечества» [35, с. 3]. Сложно представить себе более политизированное суждение о науке. Скиннер, как и многие другие психологи того времени, энергично высказывался в том же духе.

В истории социальной психологии стало привычным описывать ее рождение как выделение специализации внутри общей дисциплины — психологии. Эта точка зрения предопределяет путь размышлений об отношениях личности с обществом. Если, как утверждали некоторые теоретики (такие как Джордж Мид), невозможно сформулировать понятие личности независимо от социальных категорий, и наоборот, если невозможно описать социальное существование без допущения физической и духовной автономии каждого человека, то это предполагает, что социальная психология в принципе является общей дисциплиной, лежащей в основе специальных дисциплин — психологии и социологии. Если же говорить об исторической стороне вопроса, то социальная психология существовала как две отдельные специальности, одна внутри психологии, другая внутри социологии. В США эти две отрасли с одинаковым названием, но разным штатом работников, институциональной базой, методами и содержанием существовали бок о бок почти на протяжении всего XX в. Иногда их называли «психологическая социальная психология» и «социологическая социальная психология». Психологическая версия этой дисциплины в основном использовала в качестве модели естествознание, и в итоге стала лабораторной наукой, сфокусированной на изучении индивида. Она стремилась объяснить внешние социальные взаимоотношения с помощью внутренних состояний — например, мотивации или установки. Социологический вариант, напротив, был более открыт навстречу социальным дисциплинам, сосредоточен скорее на коллективных сущностях — таких, как культура или класс — и искал объяснений в лингвистических и символических структурах исторически сформировавшегося общества. В некоторых странах — например, в Швеции после 1945 г. — психология развивалась как отрасль внутри социологии, а не психологии. Во Франции середины века, пожалуй, наиболее интересная работа, посвященная отношению личности к обществу, была выполнена историками, представителями школы «Анналов». Они намеревались создать историческую социальную психологию, нацеленную на изучение менталитета, или представлений об основных составляющих человеческого бытия, разделяемых членами данного общества.

Как мы видели в предшествующих главах, в XIX в. знания о природе были переплетены с политическими и моральными ценностями. Либеральные политические экономисты — такие как Джон Стюарт Милль — и немецкие теоретики «народного духа» (Volksgeist) рассматривали знания о социальной природе человека, так же как и ученые XVIII в., в качестве основы для правильного управления обществом. Эта взаимосвязь фактов и ценностей была особенно характерна для сочинений конца XIX в., в основном французских и итальянских авторов, по психологии толпы. Психология толпы процветала в 1890-е гг. и стала непосредственной предшественницей и одним из стимулов создания социальной психологии. В то же самое время Эмиль Дюркгейм (Emile Durkheim, 1858–1917) во Франции основал социологию на независимой научной основе, для чего сформулировал социальные категории, как он думал, полностью лишенные психологического содержания.

Контраст между психологией толпы и социологией Дюркгейма и их конфликт по поводу объяснительной роли психологических и социальных категорий положили начало долгой дискуссии. Доводы Дюркгейма стали точкой отсчета для более поздних социологов, критиковавших психологический подход к человеческим отношениям за то, что он игнорирует социальные структуры и институты.

Французские исследователи рассматривали толпу как непредсказуемую, но мощную политическую силу. Тэн написал знаменитую историю своей страны, где с большим чувством говорил о роли толпы в событиях 1789 г. и в наполеоновскую эпоху. Более близким был опыт Парижской коммуны 1871 г. и яростное разрушение порядка и собственности, за которым последовало безуспешное сопротивление коммунаров восстановлению власти правительства, закончившееся кровавой баней. 1871 год символизировал утрату контроля, личного и социального. Перед глазами испуганных буржуа стоял образ коммунарок-поджигательниц (les petroleuses), которые согласны были скорее сжечь свои города, чем сдаться. Тэн, а за ним и Эмиль Золя в романе «Жерминаль» (1886), изображали толпу как сорвавшееся с цепи чудовище, людей, потерявших контроль и сдерживающее нравственное начало и действующих автоматически — так же, как все остальные. Толпа обладала зримым присутствием в бурной политической жизни Франции, забастовках, первомайских демонстрациях, в коротком, но головокружительном взлете генерала Буланже, а также в слушаниях по делу Дрейфуса — продолжительного (1894–1906), расколовшего страну на два лагеря, с разным отношением к антисемитизму и разным пониманием национализма. А еще были: смутный страх мегаполисов — Парижа и Лондона, травма урбанизации в Европе и США, а также критика демократического правления, которое в глазах многих консерваторов являлось просто властью толпы. Результатом возникновения так называемого массового общества было обостренное внимание к людям как частичкам массы, а также энтузиазм по отношению к науке, которая обещала превратить эту массу в нечто более упорядоченное. Тэн в своей истории революций не просто заламывал в ужасе руки, но и высказывался в поддержку моральной и политической науки, посредством которой можно было бы эффективно управлять общественной жизнью.

Размышляя о поражении, которое Франции нанесла Пруссия, — что повлекло за собой восстание вДТариже и Коммуну, друг и коллега Дюркгейма Эмиль Бутми (Emile Boutmy, 1835–1906) говорил, что 'в войнах, которые вела Пруссия, «победу одержал Берлинский университет». Он имел в виду, что Пруссию сделала сильнее ее новая система высшего образования (см. главу 2). Будущее Франции поэтому напрямую зависело от образования ее народа: надо было «вернуть людям их головы» [цит. по: 85, с. 45]. Для Тэна образцом была Британия: в книге об интеллекте (1870 г.) он дал изложение британской эмпирической психологии. Вместе с Бутми он основал школу политических наук как институт, который, по примеру Джона Стюарта Милля и Спенсера, будет обосновывать политику знаниями о природе человека. Эти и другие исследователи были убеждены в том, что для современной массовой политики крайне важно систематическое изучение как рационального действия, когда человек действует как индивид, или отдельная личность, так и иррационального действия, /согдя личность поглощена толпой.