Анжелика. Война в кружевах - Анн Голон

Наконец она подчинилась ему, и он почувствовал тайный ответ этого прекрасного тела, которое сумел пробудить и наполнить блаженством. И тогда он тоже отдался страсти. Филипп понял, чего именно ему не хватало всю жизнь — блаженной благодарности этого покорного и любящего тела, которое постепенно расслаблялось, пока она с тихим вздохом возвращалась к действительности.

— Филипп!

Он прижался к жене. Спрятал лицо у нее на груди, и по мере того как строгие очертания старинной гостиной отеля дю Плесси все больше напоминали о реальной жизни, его молчание все сильнее беспокоило Анжелику. Слишком короткие мгновения забытья. Она не смела поверить в собственный исступленный восторг, в то опьянение, после которого она вся дрожала и была слабой до слез.

— Филипп!

Она не решалась сказать, насколько признательна ему за терпение и нежность.

Быть может, она разочаровала его?

— Филипп!

Он приподнял голову. Его лицо оставалось загадочно-непроницаемым, но Анжелика не могла ошибиться. На губах мужа играла едва заметная улыбка, и тогда она дотронулась до светлых усов, на которых блестели капли пота.

— Мой старший кузен…

Естественно, случилось то, что должно было случиться. В комнату вошел лакей, а за ним два посетителя: господин де Лувуа и его отец, противный старик Мишель Ле Телье. Старик выронил лорнет. Лувуа стал пунцовым. Потрясенные, посетители спешно ретировались.

На следующий день Лувуа пересказал пикантную историю всему королевскому двору.

— Средь бела дня! Да еще с мужем!

Как любовники и поклонники прекрасной маркизы переживут подобное оскорбление? Муж! Домашний соперник?! Сладострастие в стенах собственного дома!..

Мадам де Шуази возмущенно повторяла, проходя по версальским галереям:

— Средь бела дня!.. Средь бела дня!

Во время утреннего туалета короля все только и судачили об этом инциденте.

— Государь веселился меньше, чем можно было бы ожидать, — заметил Пегилен.

Он не единственный догадался о скрытой досаде Его Величества.

— Все, что касается вашей персоны, ему небезразлично, — объясняла Анжелике мадам де Севинье. — Его Величество от чистого сердца хотел помирить вас со вспыльчивым супругом. Но маркизу не следовало столь рьяно доказывать свою преданность королю. Мессир дю Плесси оказался слишком усерден, стремясь удовлетворить прихоть государя. Если он не поймет, что некоторые приказы не требуют чересчур ревностного исполнения, то может впасть в немилость.

— Остерегайтесь Общества Святого Причастия, моя дорогая, — зло усмехнулась Атенаис. — Ваше поведение может их разозлить.

Вспыхнув, Анжелика попыталась защищаться:

— Не вижу причины, по которой мной должно заинтересоваться Общество Святого Причастия. Почему я не могу принимать знаки внимания своего мужа под крышей собственного дома?

Атенаис фыркнула, прикрывшись веером.

— Средь бела дня, на ковре! Это верх распутства, дорогая! Такое прощается только любовникам.

Филипп, безразличный как к дружеским шуткам, так и к сарказму — а может быть, он и не знал о них, — ходил с гордо поднятой головой. Людовик был с ним довольно суров; казалось, маркиз и этого не замечал. В круговерти последних грандиозных праздников, которые король давал перед началом летней кампании, Анжелике никак не удавалось поговорить с мужем.

Странное дело: Филипп снова стал отстраненно-ледяным, и когда жена оказалась рядом на балу, заговорил с ней высокомерным тоном. Анжелика даже начала думать, что те сладостные минуты, воспоминания о которых она бережно хранила в глубине своей памяти, как хранят распустившуюся розу с пурпурными лепестками, были всего лишь прекрасной иллюзией. Жестокость высшего света стремилась уничтожить нежный цветок, хотя он едва расцвел. Но Филипп был типичным представителем этого мира, грубого и злого. Анжелика не знала, что он находился в плену сложных, необычных для него чувств, испытывая муки гордости и одновременно приступы панического страха, который она ему внушала. Он не чувствовал в себе сил укротить жену, подчинить ее себе, не прибегая к ненависти. Он боялся, что, если возведенная им стена равнодушия рухнет, он попадет в рабство. А ведь он поклялся, что никогда не позволит женщине одержать верх над собой. Но именно это происходило, стоило Филиппу представить себе улыбку Анжелики, ее взгляд. Маршал дю Плесси чувствовал себя уязвимым подростком. В его душе пробудилась былая застенчивость. Изуродованный распутной жизнью, которая принесла ему больше разочарования, чем удовольствия, он никак не мог поверить в необычайную гармонию, возникшую во время физической близости с одним из тех ненавистных и презренных существ, которыми он считал женщин. Должен ли он признаться себе, что именно это и называют любовью? Или это всего лишь мираж? Страх перед новым разочарованием терзал его сердце. Он повторял себе, что, если оно наступит, он умрет от досады и горя. Уж лучше цинизм и насилие!

Анжелика, которая даже представить себе не могла, что за бесстрастной маской мужа кроется буря эмоций, переживала жестокое разочарование. Блестящие праздники не могли отвлечь ее от печальных мыслей. Внимание короля раздражало, а его настойчивые взгляды вызывали головную боль. Почему Филипп ее покинул?

Во второй половине дня, когда весь двор находился в Зеленом театре и аплодировал Мольеру, Анжелика почувствовала невыносимую тоску. Ей показалось, что она снова превратилась в бедную испуганную девочку, окруженную в замке Плесси пажами-зубоскалами, которая сбежала в ночной мрак с разрывающимся от горя и насмешек сердцем. Ее вновь захлестнуло желание убежать. «Я их всех ненавижу», — подумала Анжелика, бесшумно покинула дворец и приказала подать карету. Позднее, не раз вспоминая об этом импульсивном побеге из Версаля, она называла свой поступок предчувствием. Потому что, прибыв вечером в особняк на улице Фобур Сент-Антуан, она застала там деловитую активность, и Ла Виолетт сообщил маркизе, что его хозяин получил приказ отправляться на фронт в Лотарингию. Он уезжает завтра с рассветом.

В столовой, отделанной черным деревом, при свете двух серебряных подсвечников в одиночестве ужинал Филипп. При виде Анжелики в просторной накидке из розовой тафты он нахмурил брови.

— Что вы здесь делаете?

— Разве я не имею права возвращаться домой, когда сочту нужным?

— Вы были приглашены в Версаль на несколько дней.

— Мне вдруг показалось, что я умираю от скуки, и я уехала от этих невыносимых людей.

— Надеюсь, ваше оправдание — ложь, ведь так говорить недопустимо, вы рисковали разгневать короля… Кто предупредил вас о моем отъезде?