Анжелика. Война в кружевах - Анн Голон

Как во время ночного праздника, когда Филипп дал ей яблоко, сорванное в королевском саду, она взглянула в его светлые непроницаемые глаза.

— Филипп, та девочка по-прежнему жива во мне, и вы это знаете.

Анжелике и самой пора было отправляться в Сен-Жермен. Но она ехала туда без прежнего задора. Пока карета катилась по предместьям, обагренным вечерним солнцем, она думала о Канторе и Филиппе.

И по дороге неожиданно поняла, что именно мешало ей наладить отношения с мужем: собственный опыт общения с мужчинами. Она слишком много знала о мужчинах, умела распознать их слабости и хотела привязать к себе мужа, используя проверенное оружие. Но с Филиппом ее могла соединить только девственная чистота юных сердец. Они были созданы для того, чтобы встретиться в шестнадцать лет, когда оба испытывали неутолимую любознательность, в которой стыдно признаться, когда предвосхищение тайн еще невинно, когда молодые тела, охваченные новым, неизведанным желанием, еще трепещут от страха и стыдливости, удовлетворяясь малым: прикосновением рук, улыбкой, поцелуем, открывающим ворота в рай. Можно ли обрести утерянное счастье? Филипп заблудился на дорогах, ведущих к гибели. Анжелика давно стала женщиной. Но могущество природы столь велико, что оно может вновь заставить расцвести даже увядшие чувства — так же, как весной после долгой ледяной зимы расцветает земля. Именно об этом думала Анжелика, пока ехала в карете.

Искра вспыхнула — и в самый неожиданный момент огонь, казалось, уже погасший, ожил.

Анжелика стояла посреди гостиной отеля Плесси. Она пришла, чтобы еще раз осмотреть зал в преддверии большого великосветского приема. Прием планировался особенно роскошным, так как не исключалось присутствие самого короля.

С недовольным выражением на лице, то и дело вздыхая, Анжелика обходила огромный зал, темный, как бездонный колодец, обставленный жесткой мебелью эпохи Генриха IV. Только два больших зеркала вносили некоторое оживление в мрачное убранство. Чтобы хоть как-то противостоять вечно царившему здесь холоду, Анжелика, сразу по прибытии, приказала застелить плиточный пол мягкими персидскими коврами, привезенными из отеля Ботрейи. Но белая пушистая шерсть с узорами из роз лишь подчеркивала строгость тяжелой мебели из эбенового дерева. Молодая хозяйка еще была занята осмотром, когда в зале появился Филипп: он пришел за шкатулкой с украшениями, хранившейся в одном из многочисленных ящичков секретера.

— Вы застали меня в заботах, Филипп, — обратилась к нему Анжелика. — Меня угнетает необходимость устраивать прием именно здесь. Я не хочу сказать ничего дурного о ваших предках, но им пришлось постараться, чтобы устроить себе настолько неудобное жилище.

— Вы недовольны своими апартаментами? — настороженно осведомился муж.

— Нет, мои апартаменты прелестны.

— Они мне недешево обошлись, особенно обивка стен, — пробубнил Филипп. — Для этого мне пришлось продать своих последних лошадей.

— Так вы приготовили их для меня?

— А вы думали, для кого я их приготовил? — воскликнул Филипп, резко захлопывая ящик. — Я женился на вас против воли, но, в конце концов, я на вас женился. Все вокруг твердили, что при весьма изысканном вкусе вы к тому же очень привередливы. Мне совсем не хотелось, чтобы какая-то богатая торговка облила меня презрением.

— Значит, после свадьбы вы предполагали поселить меня здесь?

— Мне это казалось естественным.

— Но почему вы меня не пригласили?

Филипп подошел к ней. На его лице отражались самые противоречивые чувства, но внезапно Анжелика заметила, что он покраснел.

— Мне показалось, что между нами все началось настолько плохо, что на мое приглашение вы ответили бы отказом.

— О чем вы?

— После того что произошло в Плесси, вы не могли испытывать ко мне ничего, кроме отвращения… Я никогда не боялся врагов, король — тому свидетель… Но я думаю, что в то утро, когда я проснулся после… я предпочел бы оказаться под огнем ста испанских орудий, нежели встретить вас… Но это вы виноваты… Я был пьян… А кто осмелится дразнить пьяного мужчину, как это делали вы… вы делали это с таким наслаждением… Вы разозлили меня. Вы ели, — закричал Филипп, встряхнув ее за плечи, — в тот вечер вы ели с совершенно неприличным аппетитом, а ведь знали, что я готов был вас задушить!

— Филипп, — пробормотала испуганная Анжелика, — клянусь вам, я умирала от страха. Но я же не виновата, что от волнения во мне всегда просыпается ужасный аппетит… так, значит, вы заинтересовались мной?

— Как можно было вами не заинтересоваться? — воскликнул Филипп в бешенстве. — Чего вы только не устраивали, чтобы вас заметили! То без приглашения явились перед королем… то чуть не попались в зубы волку… у вас есть дети… и вы их любите… Как все это понять? О Господи! Вашему воображению нет предела… Боже мой! Когда в Фонтенбло я увидел, что ваша лошадь вернулась с пустым седлом…

Он вдруг подошел к ней сзади и с силой схватил за плечи, как будто хотел ее раздавить. И ни с того ни с сего спросил:

— Вы были влюблены в Лозена?

— В Лозена? Нет! Почему вы спросили об этом?

И Анжелика тут же покраснела, вспомнив о происшествии в Фонтенбло.

— Вы все еще думаете о том случае? Я даже не вспоминаю, честное слово, и уверена, что Пегилен тоже не придает этому никакого значения. Как вообще могла случиться подобная глупость? Я спрашиваю себя об этом и злюсь на себя. Случайное стечение обстоятельств — праздник, вино, приятная атмосфера, горечь разочарования. Вы были так суровы со мной, держались так безразлично. Казалось, вы вспоминаете, что я ваша жена, только для того, чтобы оскорбить меня или чем-то пригрозить. Я напрасно старалась выглядеть красивой… Я всего лишь женщина, Филипп! Пренебрежение — вот с чем не может смириться ни одна женщина. Оно разбивает ей сердце. Ее тело тоскует, изнемогает в ожидании ласк. И оказывается во власти красноречивого повесы — такого, как Пегилен. Все, что он нашептывал о красоте моих глаз и моей кожи, казалось мне тогда освежающим, как источник в раскаленной пустыне. И потом… я хотела вам отомстить.

— Отомстить мне? Ого! Мадам, вы перепутали роли. Это мне нужно было мстить вам, а не наоборот. Разве это не вы заставили меня жениться на вас?

— Но я же извинилась.

— Ох уж эти женщины! Они извинились и полагают, что все сразу забылось! Какая важность, что я стал вашим мужем исключительно под действием угроз с вашей стороны! Неужели вы думаете, что настолько серьезную обиду можно загладить одним извинением?

— А что еще я могу сделать?