Шлиман. "Мечта о Трое" - Г. Штоль

— Это, вне всякого сомнения, плита Зевсова алтаря, — говорит Шлиман. — Когда первые христиане в своем ревностном благочестии разоряли древние святыни, то, вероятно, сбросили с вершины и эту плиту.

Вирхов поражен этим столь же смелым, сколь и наивным, объяснением. Однако ничего не говорит, чтобы не обидеть друга.

Но вот они пускаются в обратный путь и едут над полосой лесов среди зарослей терна, черные ветви которого почти совершенно скрыты кружевной пеной цветов. Вирхов направляет своего лошака к одному из кустов и срывает ветку. «Привет из Анкерсхагена», — говорит он и протягивает Шлиману цветущую ветку. Тот нерешительно берет ее, опускает голову и так пришпоривает своего лошака, что вскоре скрывается за поворотом дороги.

Вирхов тихо и довольно улыбается.

Через день они уже в Ассосе и осматривают холм, где некогда стоял храм, который как раз раскапывает Бостонское археологическое общество. Но это классическая эпоха и не представляет для них интереса. Многие находки, кажется, относятся даже к римскому времени, то есть еще менее интересны. Оба путешественника, не задерживаясь, направляются в гавань и находят там лодку с маленькой каютой. Хозяин лодки соглашается доставить их морем к Трое.

Но Посейдон не благоволит им. Во время плавания поднимается буря. Встречный ветер дует с такой силой, что они целый день и целую ночь не могут добраться до места. Они лежат на широкой скамье: Шлиман у самого борта, а Вирхов, тяжело страдающий от морской болезни, впереди. Когда начинает рассветать и килевая качка, наконец, затихает, они оказываются в бухте Безика-тепе.

— Господи, вы ведь насквозь промокли! — восклицает Вирхов, когда они, высадившись на берег, едут верхом по долине Скамандра к Трое.

— Да, лодка изрядно пропускала воду, — отвечает Шлиман.

— Не понимаю, как вы относитесь к своему здоровью! Как же вы смогли всю ночь пролежать в воде! Почему не встали и не перешли на другое место?

— Этого я не мог сделать, не разбудив вас.

На это Вирхов ие может ничего возразить.

Когда через неделю он отправляется на родину, с ним едет много ящиков: в одном — огромный пифос, в других — троянские орудия и сосуды. К тому же Шлиман купил у Кольверта все находки из Хапай-тепе, поскольку они представляли для Внрхова-этнографа особый интерес. Все это — подарки хозяина его другу и музею народоведения, который предполагается основать.

В непрерывной работе проходит лето. Из массы строительных остатков все яснее и яснее вырисовывается картина сгоревшего города. Троянская задача, кажется, выполнена полностью. Раскопки обошлись уже во многие сотни тысяч, но деньги нельзя было израсходовать с большей пользой — они помогли обнаружить именно то, ради чего и предпринята вся работа.

Шлиман часто думает о Вирхове, его посещение Трои было во многих отношениях плодотворным. Не ои ли обратил внимание на то, что н теперь дома в Троаде строятся точно так же, как строились три тысячи лет назад в сгоревшем городе? Нездоровая местность, вероятно, была причиной того, что в позднейшие времена здесь никогда не существовало сколько-нибудь крупного поселения. А бедность почвы приводила к тому, что немногочисленные жители не поднимались над скотоводческим укладом жизни, при котором дом имеет второстепенное значение. В результате сохранился старый тип постройки, и дома прошлого десятилетия, оставленные по какой-либо причине, через несколько сезонов дождей выглядят точно так же, как те, которые Шлиман нашел в недрах холма на глубине десяти-пятнадцати метров.

Или еще одно хотя и очень маленькое, но все же интересное наблюдение: в «Илиаде» неоднократно упоминается низина, лежавшая между Троей и станом греков, где были их корабли. Но, несмотря на все измерения, никакой низины здесь обнаружить не удавалось. Вирхов же обратил внимание, что возвращающийся с купания Шлиман всегда в одном и том же месте вдруг исчезал нз поля зрения, — там-то и лежит низина Гомера!

А в остальном все по-прежнему: Троя как лернейская гидра: отрубишь одну голову — вырастут две. Успешно разрешишь одну загадку, появятся несколько новых. Правильно ли предположение Сайса, что знаки на некоторых пряслицах (прежде они были представлены миру как «волчки» или «вулканы») принадлежат, несмотря на всякого рода отклонения, древнейшему и почти неисследованному кипрскому письму? Откуда пошло изображение каракатиц на черепках и каково происхождение странных сосудов, вылепленных в форме животных? Как получается, что и завоеватели и побежденные, хотя они и принадлежат к разным и не родственным между собой народам, обнаруживают примечательные черты общности культуры, как это видно при сравнении троянских драгоценностей и орнаментов с микенскими?

Каково вообще происхождение троянцев? По свидетельству Геродота, они были тевкрами, это соответствует и генеалогическим сказаниям древности. Но тевкры находятся в родстве с мизийцами, а те с лндийцами и фракийцами. Гектор, как и Парис, — фригийские имена. Из фригийского царского рода была Гекуба. И опять-таки Геродот рассказывает, что фригийцы — это фракийское племя, которое за сотни лет до Троянской войны при царе Мидасе переселилось в Малую Азию. Страбон же, напротив, утверждает, что тевкры пришли с Крита, и этим объясняет весьма нередкие совпадения названий на Крите и в троянской области. Но, во всяком случае, все эти народы однажды выступили вместе, как видно из папируса Селлье, хранящегося в Британском музее: теккри (тевкры), дарданяне Илупа (Илиона), лека (ликийцы), мазу (мизийцы), акериты (карийцы) пришли в эпоху Рамсеса II к стенам Кадета на Оронте, чтобы помочь хеттам и спасти Азию от завоевательских поползновений Египта.

Потребуется очень много времени, чтобы выяснить все эти вопросы. Выяснить не на бумаге и не по книгам античных авторов. Это можно сделать сравнительно легко, да толку будет мало. Выяснить надо с помощью заступа. Если бы перекопать всю Малую Азию, и Кадеш, и Крит, то вопрос о происхождении троянцев, вероятно, удалось бы решить так же, как был решен вопрос о местонахождении Трои. Но согласятся ли с этим решением специалисты, филологи и археологи?

Ведь придет время, когда исследования с помощью кирки и лопаты станут вестись все шире и будут все больше освещать доисторические времена. Тогда они покажут и упрямейшему противнику, что сообщения Гомера не мифические рассказы, а что в основе их лежат факты. Тем самым эти исследования преумножат и всеобщую любовь к Гомеру, этому сияющему солнцу мировой литературы! Но пока можно сделать лишь одно: вынести на суд человечества результаты нынешнего раскопочного сезона и надеяться как на высшее удовлетворение и прекраснейшую награду на то, что он внес значительный вклад в достижение этой цели, цели своей жизни.