Отец Иакинф - В. Н. Кривцов

Время, впрочем, откроет истину, которую теперь за отдаленностию места исследовать нет способов.

Честь имею быть и пр…."

Пестель метал громы и молнии. Помнится, он ответил письмом, в котором сквозь привычно вежливые обороты так и прорывалась клокотавшая в нем ярость. Так и есть, вот оно, это письмо:

"…Я ничего более не могу сказать, как только сие, что ежели Вы, Милостивый Государь мой, не изволите признавать достоверными изветы учеников, то нельзя же сомневаться и в поведении Архимандрита, который по прежним дурным его поступкам в Иркутске должен всегда оставаться на особенном замечании; а потому и доверенность к нему высшего начальства, о каковой упоминаете Ваше Сиятельство в приведенном отношении, не иначе может быть к нему простираема, как с крайнею осторожиостню, по важности посга Архимандриту порученного…

Пребываю с совершенным почтением

Вашего Сиятельства

Покорнейший слуга

И. Б. Пестель

N 14

майя 23 дня

Спб Его Сиятельству

князю

А. Н. Голицыну".

Но князь превосходно понимал, что эта ярость объяснялась не только ревностию сибирского генерал-губернатора к добродетели.

До князя доходили слухи, что Пестель скорее всего сводит счеты со строптивым архимандритом, да и сам извет учеников миссии явился на свет божий едва ли без его участия. Иначе с чего бы обращаться им к сибирскому генерал-губернатору, в то время как их прямое начальство суть Синод и Азиатский департамент? Уж не намекнули ли ученикам, что ежели они пожалуются на своего начальника сибирскому генерал-губернатору, то жалоба сия не ляжет под сукно? А среди учеников, к Пекинской миссии причисленных, как стало известно князю, был брат одного из семинаристов, участвовавших в нападении на архимандрита в Иркутске и пострадавших весьма чувствительно из-за той памятной иркутской истории. Натурально, что он затаил злобу на архимандрита и искал случай дать ей выход.

Пестелю же не терпелось, по-видимому, отомстить отцу Иакинфу за письмо, которое тот, готовясь пересечь китайскую границу, отправил канцлеру. Это была одна из первых жалоб на всесильного сибирского генерал-губернатора. Отец Иакинф писал, что генерал-губернатор сделался грозою этого огромного и отдаленного края, преследует и предает суду именитых граждан, самопроизвольно ссылает без суда и следствия неугодных чиновников в отдаленные области за Байкалом…

Однако ж, по приезде в столицу для доклада, Пестель, войдя в доверенность к Аракчееву, не только не был наказан, но напротив, определен в Сенат, а потом даже назначен членом Государственного совета и отныне уже отсюда, из Петербурга, управлял своим обширным генерал-губернаторством. Проведав о жалобе пекинского архимандрита, он решил все тому выместить, видимо полагая, что ежели владеет, как собственной рукой, губернатором Трескиным в Иркутске, то эта властная рука может и до Пекина дотянуться.

Обо всем этом рассказали князю его доброхотные друзья в Сенате.

Да и сам Иван Борисович Пестель не вызывал в князе ни доверенности, ни расположения. Его коробило в Пестеле жестокосердие и корыстолюбие. Наихудшей же рекомендацией для Александра Николаевича служило благоволение к нему Аракчеева. Князь его терпеть не мог. Да и как же иначе? Этот выскочка оказывал весьма дурное влияние на императора, всеми силами стремился подорвать его доверие к старому и испытанному другу государеву, каким с полным правом считал себя Александр Николаевич. В самом деле, дружили с отроческих лет, вместе росли и предавались юношеским шалостям, а потом вместе пристрастились к чтению Священного писания и замышляли великие предприятия — Библейское общество, Священный союз, мечтали об осуществлении царства божия на земле, яко на небе. Вместе, как-то неприметно для себя, и стареть начали. И вот теперь этот выскочка, этот невежественный капрал, плетет за его спиной интриги и делает все, чтобы оторвать от него государя! Доброта Александра Николаевича известна каждому. На одних только клевретов аракчеевских он ее не простирал. Вот оттого-то, получив тогда письмо от Пестеля и прознав к тому же обстоятельства, его вызвавшие, Александр Николаевич счел за благо положить эту жалобу под сукно и только посмеивался, когда до него доходили слухи, что Пестель, узнав о таком обороте дела, рвет и мечет.

А вскоре и у самого мстительного сибирского сатрапа дела обернулись весьма плачевно. То ли уж злодеяния его и сибирских его наместников перешли всякую меру, то ли какое неосторожное слово или слишком уж отважное предприятие, не согласованное с патроном, лишило его поддержки всесильной аракчеевской руки, только, как бы то ни было, карьере Ивана Борисовича пришел конец. Как-то вечером, приехав к князю на Фонтанку, государь сказал, что решил отстранить Пестеля, и спросил совета, кого бы назначить сибирским генерал-губернатором. Подумав, Александр Николаевич предложил определить на эту многотрудную должность опального Сперанского, который не раз уже просил вернуть его из Пензы. И, к немалому удивлению Александра Николаевича, государь без обычных колебаний тотчас согласился с этой рекомендацией.

И вот Пестеля нет. Но Пестеля нет, а Аракчеев остался. И по-прежнему плетет интриги. И как князю стало известно, вошел в сговор против него с первоприсутствующим в Синоде митрополитом Серафимом. Этого Александр Николаевич, по правде сказать, не ожидал.

Аракчеев, тот другое дело. Тот издавна завидует влиянию его, князя, на государя и из кожи лезет вон, чтобы подорвать исконное дружеское доверие к нему царя. Кажется, никто лучше Александра Николаевича не знал государя, но по временам и он не мог понять доверенности государевой к этому низкому человеку. Впрочем, такие люди, как Аракчеев, для царей сущая находка: преданность истинно собачья, исполнительность капралья, никаких тебе сомнений и нежных чувствований. И ума ровно столько, сколько нужно для исправного исполнителя. А последнее время этот низкий, невежественный капрал и на просвещение норовит наложить свою лапу. Мало ему необъятной власти, какую он сосредоточил в своих руках во всех остальных отраслях правления! Князь, оглядываясь, с тревогой замечал порой, что остается один из старых приближенных императора. Одного за другим оттесняет Аракчеев от государя наиболее близких и преданных его друзей. А ведь они управляли важнейшими частями государства — финансовою, военною, духовною… Начал сей "бес лести", как называл про себя Аракчеева князь — ведь это надо же изобрести для своего герба такой девиз "Без лести предан"! — так начал он с министра финансов, графа Гурьева, который принужден был недавно отдать портфель министра ставленнику Аракчеева Канкрину. Не устоял затем и князь Петр Михайлович Волконский, уступивший пост начальника Главного штаба генерал-лейтенанту Дибичу, возмечтавшему теперь о фельдмаршальских эполетах. "Уж не мой ли ныне черед? — подумал Александр Николаевич. — От этой бестии всего ждать можно". Вот скончался в прошлом году митрополит Михаил. Голицын рекомендовал на его место епископа Тверского и Ярославского Филарета, оставшегося по смерти Михаила старшим членом в Синоде. Но, как это ни огорчительно, государь, вернувшись с конгресса, не внял его совету, а послушался Аракчеева, который добился, что из Москвы был вытребован тамошний митрополит Серафим. А разве того можно сравнить с Филаретом, блестящим проповедником и глубоким богословом? Серафим же человек ума ограниченного, учености недальней, отчаянный ретроград. Про себя Голицын называл его не иначе как мокрой курицей. А знал он Серафима давно.