Отец Иакинф - В. Н. Кривцов

— А, милейший Петр Сергеевич, — ласково встретил его Голицын, вводя в свой обширный кабинет с окнами на Михайловский замок. — Садитесь, садитесь, ваше сиятельство. Не угодно ли чашечку чая? — осведомился князь и позвонил в колокольчик.

Он был необычайно приветлив и радушен со всеми своими подчиненными, какие бы посты те ни занимали. И подчиненные его любили. Докладывать ему и заниматься с ним какими бы то ни было делами было для князя Мещерского одно удовольствие — и не только из-за острого ума князя, все схватывавшего на лету, но и вследствие этого постоянно ровного и приветливого обхождения. От него никогда не услышишь неприятного слова, не увидишь у него на лице кислой мины. Во всяком случае, князь Петр Сергеевич за все пять лет службы с Голицыным ни разу не видел его в дурном расположении духа. И потом, за ним как за каменной стеной — нет у тебя иного начальства, не надобно приноравливаться к переменчивому настроению государя, да и святые отцы в Синоде относятся к тебе с должным почтением.

В свой черед и князь Александр Николаевич был доволен синодальным обер-прокурором. Его, конечно, не сравнишь с директором департамента духовных дел даровитейшим Александром Ивановичем Тургеневым. Тот-то обладает умом истинно глубоким, и Карамзин, пожалуй, был прав, сказав как-то, что только толщина, которая заставляет его часто спать, вместо того чтобы действовать, да непреоборимая рассеянность мешают ему стать одним из первых людей в России. Князь же Мещерский по самой натуре своей не притязает ни на что другое, как на место исправного и добросовестного исполнителя. Но уж тут на него можно положиться. Дела у него всегда в превосходном порядке.

Камердинер бесшумно поставил перед Мещерским и Голицыным по чашечке душистого чая.

На Васильевский остров, в здание Двенадцати коллегии, где помещался Синод, Голицын ездил только на особо важные заседания, хотя по-прежнему там стояло его постоянное кресло — что-то вроде византийского трона из позолоченного дерева, по правую руку от которого восседали митрополиты, а в стороне — прочие члены Синода. Текущие же дела и министерства, и Синода князь рассматривал здесь, в этом доме на Фонтанке. Сюда, в строго определенные часы, являлись по утрам и директоры департаментов министерства, и обер-прокурор Святейшего Синода. Синодальные дела докладывал и представлял государю не обер-прокурор, как это было заведено, когда князь сам занимал сей пост, а министр духовных дел и народного просвещения.

— Ну-с, с чем вы, Петр Сергеевич, сегодня пожаловали? — спросил Голицын, садясь за стол, покрытый зеленым сукном и украшенный часами с мраморным бюстом императора.

— Самое неприятное, ваше сиятельство, и я бы даже сказал, весьма прискорбное — это дело о бывших пекинских миссионерах, возвратившихся в Россию. — Петр Сергеевич даже вздохнул. — Дело сие первого февраля предварительно рассматривалось в Синоде и решено препоручить синодальному члену митрополиту Серафиму произвести надлежащее исследование, но я счел своим долгом препроводить его и вам. — И Мещерский протянул князю переплетенную в сафьян папку с аккуратно подобранными бумагами.

— Да-а, ничего не скажешь, — Александр Николаевич покачал в руке весьма внушительную папку.

— Изволите ли видеть, ваше сиятельство, дабы напомнить историю сего дела, я положил тут сперва старый донос бывшего сибирского генерал-губернатора Пестеля на имя вашего сиятельства, в бытность вашу обер-прокурором Святейшего Синода. Засим следует препровожденный Пестелем список с извета учеников Пекинской миссии на своего начальника. Присовокупил я для памяти и копию вашего ответа господину Пестелю. Исследование сих обстоятельств, как вы изволите помнить, было поручено на месте преемнику отца Иакинфа архимандриту Петру. Вот здесь далее следует пространное его письмо, представленное на ваше имя, и еще более пространные "Примечания, сделанные в Пекине".

— Как же отец Петр нашел там Пекинскую миссию? — спросил Голицын.

— Должен вам сказать, ваше сиятельство, что письмо отца Петра исполнено какой-то непонятной обиды и открытой неприязни к архимандриту Иакинфу. Это вы и сами заметите. Отец Петр пишет, что архимандрит Иакинф в одной своей особе замыкает качества Цицеронова Антония и Сенекиных Гостия и Латрона. Для своего предместника, да, в сущности, и для всей его свиты, у отца Петра не находится ни единого доброго слова. Правда, из всей прежней миссии он выделяет немного в лучшую сторону одного иеромонаха Аркадия. Вот, извольте взглянуть, что он пишет: "…по не именью иных твердых между ними умов, можно несколько основываться на показаниях очень изрядного, хотя и во многие дела ими доведенного, иеромонаха Аркадия, в коем приметна простота сердца и оттенки справедливости".

— Ну уж не знаю, насколько можно доверять сей рекомендации, — сказал Александр Николаевич с сомнением. — Вчера я беседовал с коллежским асессором Тимковским, сопровождавшим новую миссию в Пекин и привезшим старую сюда, в Петербург.

— Он мне показался человеком весьма достойным, — заметил Мещерский.

— И мне тоже. Так вот Тимковский, напротив, очень лестно отозвался об отце Иакинфе, а об иеромонахе Аркадии говорил как о хитреце и выпивохе. Вы не допускаете, Петр Сергеевич, что этот хитрый и разбитной монах, как его характеризует Тимковский, мог вкрасться в доверие к отцу Петру и много несправедливого ему наговорить?

— Это тем более вероподобно, ваше сиятельство, что один из членов новой миссии, иеродиакон Израиль, переметнулся, по словам отца Петра, на сторону архимандрита Иакинфа и добился возвращения вместе с ним в отечество. Это могло настроить нового начальника против своего предместника. В том же письме архимандрит Петр всепокорнейше просит ваше сиятельство коварством приобретенное, как он пишет, пострижение сего иеродиакона расстрижением уничтожить и обратить его в прежнее путивльское мещанство…

— А помнится, отец Петр сам хлопотал о причислении Израиля к своей миссии.

— Точно так, ваше сиятельство. А теперь вот, изволите ли видеть, пишет, что если на расстрижение Израиля не последует соизволения, то он просит по крайней мере успокоить его навсегда в какой-нибудь отдаленной пустыни.

— Оставьте это все у меня, Петр Сергеевич. Я прочитаю на досуге и, ежели надобно, представлю на усмотрение государя императора.

II

Рассмотрев все прочие дела и отпустив Мещерского, князь углубился в чтение оставленных им бумаг.

Отец Иакинф, отец Иакинф!.. Это имя ему запомнилось с давних, довоенных еще лет, когда дважды пришлось докладывать о нем государю.