"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли

— Она не мстительная — подумал про себя Федор, вспомнив, на мгновение, прозрачные, темные глаза, а вслух сказал: «Думаешь, успеем мы на Москву?».

— Да их только на Пасху поймали, — голубые глаза Волка вдруг посерьезнели и он сказал: «Ты не волнуйся, Федор Петрович. Петя же написал — он возвращается с Варшавы на Москву и будет там, сколь долго возможно, все это оттягивать, поляки же хотят пани Марину домой вернуть. Переговоры, то, се — время и пройдет».

— Да не отдаст ее царь полякам, — буркнул Федор. «Разве что только за земли, а Сигизмунд Ваза оными ради пани Марины не пожертвует».

— Ну, вот и будут ругаться — пожал плечами Волк, — как раз до приезда нашего. Мы за три недели от Амстердама до Новых Холмогор дойдем, лучше Николаса я еще капитана не видел. И там тоже — он посчитал на пальцах, — неделя до Москвы, не больше, лето же.

Федор помолчал и вдруг сказал: «А твоего сына тоже — чужой человек воспитывает».

— Ну, какой же он чужой, — Волк подошел к большому, начисто вымытому окну и посмотрел на реку. «Николас — такой же ему отец, как и я, и разве я мог, — он повернулся, — дитя у матери забирать?»

— А я — забираю, — хмуро проговорил Федор, и, не успел Волк что-то сказать — закрыл за собой резную дверь.

Волк услышал из передней детские голоса: «Дядя Теодор!» и смех мужчины: «Завтра придете ко мне, увидите, как большие машины работают!»

— Я тоже, — важно сказал маленький Питер, — буду делать машины. Как мама.

Волк улыбнулся, и, пройдя через боковую дверь в свою опочивальню, — стал одеваться.

Узкая, застроенная каменными домами улица еще не была освещена солнцем — оно медленно вставало над крышами, над башнями собора Парижской Богоматери, еле видное в предрассветном, еще холодном тумане.

Деревянные ставни в опочивальне были распахнуты. Черноволосый юноша, подняв голову с подушки, поежившись, забрал с пола меховое покрывало и набросил его на постель.

— Вставать, да? — раздался нежный голос. Степа зевнул, и, опираясь на локоть, посмотрев за окно, помотал рыжей головой: «Нет, рано еще».

— Спи, ради Бога, — попросил Франсуа. «И так вчера — до полуночи с этими планами сидел».

— Месье Клод Молле, — Степа отчаянно, широко зевнул, — не успокоится, пока не выбьет из меня всю эту живописную придурь, — это он так сказал. Юноша поднял нежный, с отполированным ногтем палец и смешно передразнил королевского садовника: «Тут вам не студия господина Рубенса, месье Стефан, тут не машут кисточкой, тут надо свои красивые ручки пачкать в земле!»

Франсуа посмотрел на почти законченный портрет, что стоял на мольберте — красивый, черноволосый, кареглазый юноша в простом, черном камзоле, смотрел прямо, чуть улыбаясь, облокотившись на стол, где были разложены какие-то старые, пожелтевшие карты.

— Твоя матушка, — Степа потянулся и поцеловал его в щеку, — будет рада. Мне кажется, ей — юноша кивнул на портрет, — понравится.

— Когда вернемся из Флоренции, — Франсуа вздохнул и положил голову ему на плечо, — можно будет поехать ко мне в имение. Там совсем просто, я же тебе говорил, это у моего старшего брата — много земли, ну, да у него дети. А у меня — домик над Сеной, и яблоневые сады вокруг. Там хорошо, очень тихо, и можно кататься на лодке.

— Я тебя люблю, — вдруг сказал Степа, гладя его по щеке, целуя высокий, белый лоб. «Так странно — он рассмеялся, — я совсем не думал, что так быстро кого-то встречу, кого-то с кем не хочется расставаться. А ты еще ревновал».

— Ну конечно, — Франсуа нашел его руку и поднес к своей щеке, — ты же мне говорил, у тебя никого еще не было, и у меня — он вдруг покраснел, — тоже. А ты так много знал, вот я и удивился…

— Это письмо, — Степа рассмеялся, и стал целовать юношу, — медленно, ласково. «Я же тебе давал его читать — там десять листов, чуть ли не целое руководство. Спасибо моему, — он помедлил, — родственнику.

— Очень красивый язык, — вздохнул Франсуа. «Я-то в этом разбираюсь, я каждый день в архиве сижу. Так мой дед писал, и вообще — старики, которые при короле Генрихе жили, еще в том веке. Это сейчас мы все торопимся, а тогда — обстоятельно писали, медленно».

— Я тоже люблю, — Степан обнял юношу, — все делать обстоятельно. Ну, да ты уже знаешь, — он застонал и, прижавшись губами к его шее, попросил: «Еще, еще, пожалуйста!»

— Сколько угодно, — Франсуа откинул покрывало и рассмеялся. «Я смотрю, ты уже совсем проснулся».

— Да, — томно протянул Степа, гладя черные, мягкие кудри. «Да, милый, господи, как хорошо…»

Потом, задыхаясь, целуя его нежную спину, он сказал: «Во Флоренции…, надо найти кровать покрепче, а то мы эту доломали уже, счастье мое».

— Еще стол остался, — услышал он смешливый голос, и, закрыв глаза, приникнув к его уху, шепнул: «Я тебя люблю!»

— А теперь — спать, — Франсуа умостился у него под боком и, зевая, сказал: «Я сегодня, как пойду из библиотеки, загляну на рынок, научу тебя готовить курицу по-нормандски, сидр у нас есть».

— Угу, — Степа прижал его к себе. «А я за сыром зайду, в ту лавку, которую ты мне показал».

Он поцеловал карие глаза, и вдруг, бросив взгляд на часы, что стояли на мраморной, заваленной чертежами каминной полке, застыл: «Молле меня убьет, я через четверть часа должен быть на стройке! Черт, черт!»

— Бегом, — велел Франсуа, бросая ему рубашку.

Степа мгновенно оделся, и, плеснув в лицо ледяной водой, выбежав из умывальной, ринулся к столу. «Да где же они!»

— Вот, — Франсуа вручил ему свернутые чертежи и сунул в руку булочку. «По дороге съешь».

— Я тебя люблю, — Степа быстро поцеловал его в губы, и, пробежав через неприбранную, большую студию, быстро спустился по узкой лестнице на улицу.

Франсуа высунулся из окна, и, оглянувшись, послав ему воздушный поцелуй, улыбнулся: «Я тебя тоже!»

Степа помахал ему рукой и ринулся к Новому мосту, над которым уже сияло теплое майское солнце.

Месье Клод Молле — невысокий, с заметной сединой, коренастый, с загорелым уже в мае лицом, наклонился над чертежами будущего сада, и, потерев острый нос, сварливо спросил:

«А вот тут — ты, что собираешься сажать?»

— Розы, — с готовностью ответил Степа и распахнув альбом, показал ему рисунок акварелью.

«Вот, месье Молле, как это все будет выглядеть, ну, когда они зацветут».

Молле посмотрел на тонкое переплетение белого и красного и подумал: «Господи, вот уж верно — если человек талантлив, — то во всем. Ну да отец его — такой же».

— Ну, молодец, — усмехнулся он и велел, указав на складной стол: «А теперь садись и рассчитывай — сколько нам для этой клумбы понадобится цветов. Не забудь прибавить возможные потери, ну, как я учил тебя». Молле перелистал альбом и улыбнулся: «А это еще что такое?»

Юноша жарко покраснел: «Простите, это не по саду. Помните, вы мне акварели господина Дюрера показывали, ну вот, я и скопировал, по памяти. Заяц очень красивый, — добавил он.

— Да, — тихо сказал Молле, разглядывая коричневую шерсть и длинные уши животного.

«Очень хорошо у тебя получилось. Ты, когда во Флоренции будешь, не забудь сходить в сады Боболи, я тебе записку дам, тебя пропустят. Зарисуй там все, непременно. Хоть они по старой моде сделаны, но все равно — тебе полезно будет».

— Конечно, месье Молле, — Степа потянулся за тетрадью с расчетами и тут же встал — в шатер вошел отец.

— Месье Молле, — Федор чуть поклонился, — я у вас заберу сына, буквально на несколько мгновений. Он улыбнулся и, подтолкнув Степу к выходу, шепнул ему: «Вот видишь, не зря я с тобой математикой занимался, хоть и розы — но все равно считаешь».

Он вышли в теплое сияние солнца, и Федор, взглянув в сторону котлована, сказал: «Сегодня после обеда уже сваи начнем вбивать. Ты вот что — собирайтесь там с Франсуа, я карету на следующую неделю заказал, вы же не верхами поедете?»

Сын только закатил лазоревые глаза и Федор усмехнулся: «Ну да, ну да. Ни почитать, ни порисовать. Мать за вами присмотрит — как вы там обустроились, и дальше отправится — в Венецию. А список чертежей, кои де Броссе нужны — вот он, — отец вытащил из кармана камзола свернутый лист бумаги.