Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

— Начни с компенсатора, — перебил меня Кравцов.

А где она там? А — вот, нашел: такая маленькая пипусенька, которая выталкивает собачку защелки.

— Раз, — посчитал я ее.

— Молодец, — похвалил Полтава, — дальше?

В мушке пружин не было.

— Сань, а шомпол считать?

Когда шомпол бывал вставлен на место, то он пружинил под руками. Может, это тоже пружина?

— Нет. Шомпол — он и есть шомпол. Считай пружины.

— Как же ты воевать собрался, если не знаешь даже устройства автомата? — ехидно вставил Гулин.

— А! Вот! Нашел, — обрадовался я, — в прицельной планке!

— Два, — засчитал пружину Полтава, — ищи выше.

Я осмотрел автомат. Выше прицельной планки ничего не было. Между прицелом и планкой был приварен патрубок для отвода пороховых газов, но в нем не могло быть никаких пружин.

— Ищи, ищи, — подзадоривал Кравцов.

Я поднял с лавки ствольную накладку и в торце, который примыкает к прицельной планке обнаружил выгнутую подковообразную пластину — хомутик, который не дает накладке болтаться на автомате. Он был упругий.

— Считается? — спросил я.

— Три, — зачел Полтава, — считай дальше.

— Четыре, — я отложил самую большую пружину толкателя.

Что тут еще может быть? Я глянул в банку с бензином. Замысловато свернутые жгутом, там отмокали тросики ударно-спускового механизма. Я вытащил один тросик.

— Пять, — кивнул Полтава.

— А сколько всего? — мне было интересно узнать: а в самом деле — сколько?

— Считай, считай.

Блин! Где они тут все? А, вспомнил: в прикладе!

— В прикладе одна, — доложил я.

— В прикладе — две, — поправил меня Кравцов.

— Семь, — подытожил Полтава, — ищи дальше.

Сколько же тут этих долбанных пружин?

— Их всего двенадцать, — подсказал Тихон.

«Двенадцать?! Я семь-то еле нашел, а автомат уже кончился. До приклада добрались. Откуда я еще пять нарою?!».

— Посмотри затвор, — подсказал Кравцов.

Я взял затвор, повертел его в руках, подергал туда-сюда боек и увидел в головке затвора маленькую полукруглую скобу, которая выгрызает патроны из магазина. Ее основание поддерживалось маленькой тугой пружинкой, чтобы скоба могла защелкиваться на выемке патрона, когда вся рама идет вперед и выплевывать патрон, когда рама отводится назад.

Как ловко Калашников придумал свой автомат! Ну, голова, Михаил Тимофеевич!

— Восемь, — обрадовался я тому, что осталось найти всего четыре пружины из которых одну я уже нашел, — девятая пристегивает магазин.

Между скобой, защищавшей спусковой крючок, и магазином, стояла собачка, которая фиксировала пристегнутый магазин.

— Ищи остальные.

Я пошарил в банке и вытащил оттуда сам курок — в нем тоже стояла пружина.

Оставалось найти две. Я вспомнил о том каким образом вытаскивал пальцы и заглянул в ствольную коробку. Там, прижатая к стенке, стояла еще одна пружина. Я вытащил ее и вымыл в бензине. Где искать последнюю — я не знал. Автомат был исследован вдоль и поперек. Не было в нем больше никаких пружин. Полтава и черпаки минут десять любовались моими изысканиями.

— Давай, теперь собирай свой автомат.

Повторяя движения Полтавы я снова закрутил ударно-спусковой механизм и всунул его на место в ствольную коробку, зафиксировав пальцы одиннадцатой пружиной. Могу поклясться — в автомате не осталось ни одного квадратного миллиметра, неизученного мной самым внимательным образом.

Двенадцатой пружины не было!

Я положил ствольную накладку на место и защелкнул собачку. Собачка ствольной накладки за пружину считаться не могла, потому что таковой не являлась. Я ввинтил затвор в раму, саму раму засунул поршнем в газоотводник и задвинул ее до упора вперед. Вставил пружину толкателя, прихлопнул крышкой, передернул затвор, щелкнул курком и поставил на предохранитель.

В результате этих действий последняя пружина так и не нашлась. Только в руках у меня сейчас был идеально почищенный автомат после полной разборки.

— Дура! — сжалился надо мной Полтава, — а если бы тебе сейчас стрелять надо было?

«Эврика!» — осенило меня, — «Двенадцатая — в магазине!».

Наверное, сам Архимед не радовался так своему открытию. Мы с Тихоном забрали пять чистых автоматов и отнесли их в оружейку.

День прошел — я не заметил как. Полтава почистил сапоги и пошел на развод: время близилось к шести, а он заступал дежурным по взводу вместо меня. Скоро мне сдавать дежурство. На один день осталось меньше служить. На целый день стал ближе дембель. На целый день ближе к дому.

И слава Богу — не убили!

После развода я сдал повязку и насилу дождался отбоя — спал-то я сегодня неполных четыре часа.

Щаззз!

Дали мне поспать!

Через два часа после отбоя, не успел я разоспаться как следует, Полтава поднял меня и отправил под грибок — стоять «за того парня». Господа черпаки ночью должны отдыхать. Матеря про себя последними словами Полтаву, черпаков, дедовщину и Министра Обороны со всем его Министерством, я кое-как оделся, влез в чью-то шинель, напялил каску и навесив на грудь бронежилет я вышел под грибок.

Ночь — хоть глаз коли. Только два фонаря на плацу и окошко дежурного по полку в штабе давали свет.

И охота спать.

Очень охота. Геракл с Немейским львом не боролся так, как я боролся со сном в ту ночь: после караула меня без паузы поставили на дежурство, а после дежурства, не дав отдохнуть как следует, меня вытолкали из теплой палатки под этот долбанный грибок и ночной ветерок неприятно похлестывает меня по моим юным ланитам. Можно, конечно, каской или бронежилетом зацепиться за какой-нибудь гвоздь внутри грибка и, повиснув на нем, подремать. Но от этого умного, но нехорошего поступка меня удерживало совсем еще свежее воспоминание о том, как на моих глазах в карауле дембеля лечили от сонливости на посту Манаенкова и Жиляева. Черт с ним, с этим дежурным по полку, в гробу я его видал. Но, если Полтава застанет меня тут повесившимся и спящим, то скорее всего он не одобрит. А мало ли какой каприз может взбрести в дедовскую голову? Если меня застукают спящим на посту, то уж наверное обойдутся со мной ничуть не мягче, чем дембеля обошлись с двумя чмырями. Могут и меня в чмыри перевести, а это — страшнее смерти.

Да и Родину жалко.

Зевота раздирала мне рот, как Геракл раздирал пасть тому льву, выступавшие слезы слипали веки, но я стойко и мужественно преодолевал соблазн: то мерил шагами ширину палатки, то измерял расстояние до столба, то принимался курить, то приседал.

Но сон я победил.

Стойко и мужественно я не смыкал глаз до тех пор, пока меня не сменил Женек. Скоренько передав ему броник и каску, я залез обратно к себе «на пальму», в тепло и уют постели после жиденького ночного ветерка, и тут же уснул без снов. Как в яму провалился.

Я только закрыл глаза, как меня уже кто-то расталкивал: шесть часов. Подъем!

«Какой на хрен «подъем»?! Я только глаза закрыл!».

Хлопая спросонья ресницами и ничего еще не понимая, я осмотрелся вокруг себя. Одновзводники уже встали, обе двери были распахнуты, раздетым и разутым оставался только я — одинокий дух грустно сидел «на пальме», уныло глядя с высоты своего положения на рождение нового дня.

И в самом деле — подъем. Пора браться за щетку.

Не пришлось.

Одевшись по «форме номер три», то есть без ремней, панам и шапок, взвод вышел и стал организованно строиться перед палаткой. Мне показалась странной такая тяга к спорту, тем более, что вчера в это же самое время, черпаки с дедами, прихватив сигареты, пошли на спортгородок делать дыхательные упражнения с «кислородными палочками». Минуту назад я нежился под одеялом на чистой простыне в теплой палатке… Сейчас я испытывал те же чувства, которые испытывает эмбрион, когда тетя-акушер извлекает его из материнской утробы и обрезает пуповину: мне было холодно и скучно. Хотелось обратно под одеяло, а еще лучше — домой, к маме. Зябкий ветер, который начинал со мной заигрывать ночью, к утру совсем расхулиганился и теперь протягивал чувствительным холодом. Половина взвода обняла себя руками, пытаясь сохранить тепло под этим ветром: было и в самом деле прохладно.