Жанна дАрк из рода Валуа. Книга третья - Марина Алиева

– Я уверен, вы не подведёте, – закончил министр.

Мадам Иоланда тяготилась приёмом.

Только что, выполняя волю короля, герцогиня наговорила кучу нелепиц о Жанне этому Монстреле. Хотя, он хитрый, всему не поверил, но напишет, как надо. Напишет, потому что понял – ждут только этого: лжи, замешанной на тонком слое правды, чтобы так и не так, вроде бы похоже, вроде бы совсем, как было, но странно, противоречиво и путано. Наверное думает, что французскому двору угодно таким образом воссоздать в летописи подлинное чудо… Да и пусть думает.

Сама герцогиня весь последний месяц старательно уничтожала всё, что могло связать её и Жанну. Огромное, писавшееся несколько дней, письмо было отправлено отцу Мигелю, пара десятков писем разослано от Барруа до Италии. Во Фьербуа и Вокулёр отправлены люди, получившие от мадам инструкции наедине и при закрытых дверях. Особый гонец с коротким письмом, более касающимся государственных дел, был послан к Ришемону с поручением тайно передать другое, более длинное письмо мессиру Дю Шастель. Но вся эта деятельность заметно отличалась от прежней. Что-то лихорадочное, нервное сквозило сквозь отдаваемые приказы, придирки к фрейлинам и прочим слугам и, наконец, даже сквозь молчание, когда герцогиня надолго застывала перед высокими окнами замка и смотрела куда-то вдаль пустым, отсутствующим взглядом…

Она пыталась собраться. Она ещё надеялась.

Судьба Жанны мадам Иоланду больше не волновала. Лишь однажды всесильная герцогиня почувствовала укол совести, когда, попросив аудиенции, девушка пришла напомнить о данном когда-то обещании: «Скажите же, наконец, кем я была рождена?». Но даже этот укол вызвала не столько совесть, сколько досада на то, как несвоевременно всё происходит. Менее всего требовалось сейчас сообщать о происхождении Жанны кому-либо ещё, а уж ей самой – в последнюю очередь.

– Ты дитя Божье, – твёрдо сказала мадам Иоланда. – Этого желает король, и пусть так и будет.

Другая, как казалось, более высокая цель занимала сейчас все её мысли.

Шарль не захотел слушать о Клод – это его право. Но если девушка послана Господом, она должна совершить предначертанное. Поэтому, с такой готовностью уничтожала мадам Иоланда все связи с Жанной. Как бы ни был труслив Шарль, он дал слово обращаться с Девой Франции достойно, и герцогиня не сомневалась – король своё слово сдержит. А вот Клод… Для неё следовало создать все условия – усыпить бдительность недругов и ретивость друзей, оставить в покое, под защитой де Ре и не вмешиваться, не вмешиваться, не вмешиваться больше ни во что! Своё дело мадам Иоланда сделала. И пророчество слепого Телло, в который уже раз, обрело для неё новое толкование.

Две реки… Две реки текут возле неё, давно уже по собственной воле, предоставляя выбор: дать им и дальше самим прокладывать русло, или вмешиваться вслепую наперекор, полагаясь только на собственные тревожные предчувствия?

А предчувствия были.

Объяснить их мадам Иоланда не могла. Успокоить тоже. Но и отдаваться им не желала. Её деятельной натуре требовалось хоть какое-то действие, и единственное, что вдохновляло в последние дни, было желание наказать тех, кто пытался ей мешать. Включая сюда и короля, легко предавшего и её многолетнее воспитание, и преданность, и заботу. Давний страх ничтожного мальчика так и не выветрился из мужчины, получившего власть, а этого мадам Иоланда простить не могла.

Как сквозь увеличительное стекло смотрела она теперь на Шарля, и мозг герцогини лихорадочно соображал…

Катрин де Ла Тремуй в очередной раз громко рассмеялась.

Её супруг обводил зал взглядом, от которого старались спрятаться. И только герцогиня Анжуйская, опустив веер и демонстрируя показное равнодушие, свои глаза не отвела, но стиснула ладони так, чтобы стало больно.

– О Боже, у вас кровь, мадам! – всполошилась дама де Прейль.

– Это от веера. Видите, ручка сломалась…

– Вам нужно немедленно уйти!

Вот теперь можно расслабить лицо. Теперь напряженную безразличную маску на нём может сменить так долго сдерживаемое страдание, и оно не вызовет злорадство Ла Тремуя, потому что будет сейчас вполне объяснимо.

Мадам Иоланда устало оперлась на руку де Прейль.

– Вы правы, уйдём, здесь очень душно.

Она поискала глазами короля.

– Его величество беспокоить прощанием не будем.

В жёлтом мареве светильников было видно как глубоко утонула рука короля в складках платья мадам Катрин.

Откуда-то подскочил Филипп де Руа.

– Могу я проводить вашу светлость?

Мадам Иоланда его едва заметила. Мелькнувшая только что мысль, заставила поискать глазами Рене, который присутствовал на приёме, мрачный и погружённый в свои мысли настолько, что даже матери поклонился издалека. Однако теперь его нигде не было видно, и мадам Иоланда, озабоченно озираясь, прошла мимо Филиппа.

– Какое утомительное празднество, – сказала она даме де Прейль, когда обе очутились в холодном тёмном коридоре.

Два пажа факелами освещали дорогу, распугивая уединившихся по углам распутников, и герцогиня вдруг тихо рассмеялась.

– Безумие… Двор копирует своего короля, а король стал истинным Валуа…

Из-за угла выскочила, закрываясь от света молоденькая фрейлина королевы. Следом за ней, оправляя штаны, вышел и степенно поклонился дворянин из свиты короля.

– А скажите, де Прейль, – задумчиво проговорила мадам Иоланда, – та девушка… Помните? Сорель, кажется… Аньез41. Она ведь была фрейлиной?

– Мадам Изабеллы, супруги вашего Рене.

– А… да. Красивая такая… Что-то вспомнилась вдруг…

Шаги мадам Иоланды ускорились.

– Хорошо, что мы ушли, – пробормотала она, воодушевляясь. – Я забыла о своей невестке, а ведь Рене сейчас будет слишком занят, чтобы заботиться о ней. Нужно немедленно написать Изабелле и, как можно скорее, пригласить ко двору. Моя бедная дочь-королева совсем заскучала без подруг…

Замок Сабль. Бретань

– Так вы уже маршал?

– Да. За Патэ. Жезл получил перед коронацией, если помните.

– Нет. Я помню только то, что получил сам – пинок под зад!

Артюр де Ришемон сердито постучал пальцами по колену и расстегнул пряжку на вороте.

Он только что приехал в замок к де Ре, и ему не нравилась чрезмерная предусмотрительность, которой окружил барон своё пребывание здесь. Всюду посты, заслоны, по три караульных на каждой башне, поднятый, как при осаде, мост, хотя ни о какой реальной опасности речи пока не шло…

Не нравились, впрочем, и многие другие вещи. В частности, письмо от герцогини Анжуйской, из которого стало ясно, что король узнал о происхождении Жанны, и узнал это от Филиппа Бургундского. Тут Ришемон откровенно струхнул, ожидая, что в разглашении этой тайны его сразу и обвинят, что было бы справедливо, но очень уж некстати. Не хватало потерять последних союзников! Однако, обвинений не последовало. Зато герцогиня очень просила оказать помощь барону де Ре в его тяжбе за Сабль с неким господином Бюелем, и держать войска, на всякий случай, наготове.

Об этой тяжбе, возникшей так же внезапно, как и тяжба Рене с Водемоном, Ришемон уже слышал. Но просьба герцогини оказать барону помощь войсками насторожила. Дело представлялось слишком мелким для военного вмешательства извне. Зато донесения собственных шпионов и слухи, роящиеся по Бретани слишком часто содержали сведения о де Ре, связанные с делами странными и непонятными. То барон страстный сторонник Девы, то ищет покровительства Ла Тремуя и покидает двор накануне военной кампании… Потом вдруг тяжба эта за Сабль, совершенно неуместная, не ко времени и мало обоснованная даже с юридической точки зрения, но развязанная слишком нагло, беря во внимание, что де Ре не последнее лицо в королевстве…

Танги дю Шастель, всё ещё преданный сторонник герцогини, поддержал её просьбу о помощи де Ре и предположил, что тяжба была подстроена. «Но зачем?», – всё время спрашивал себя Ришемон. Чтобы окончательно отдалить де Ре от Жанны? Тогда совсем непонятно, ведь маршал уехал сам, ещё до того, как д'Альбре повел войска на Бургундию… Поговаривали, правда, что уехал он не один. Что пуще глаза бережет барон некоего пажа, раненного под Парижем, и, что паж этот, вроде, один из тех людей, что прибыли с Девой, и сам более похож на девушку… В этом, конечно, могло что-то крыться, но что?!

Попытки разговорить Танги не привели ни к чему, если, конечно, не брать в расчёт гнев, охвативший Ришемона. Пришлось довольствоваться слухами, благо недостатка в них не было, и отставной коннетабль, словно слепец, ощупывал каждую новость, приносимую шпионами. Вертел и так, и этак, прикидывал возможное развитие, рассчитывал, как шахматную партию, но при этом прекрасно понимал, что полного представления о делах не получит. Поэтому, сколь бы ни настораживала его просьба герцогини оказать де Ре помощь в его мутной тяжбе, интерес к её собственным делам оказывался сильнее. Интерес, подогретый острым желанием узнать, что же это за новая девица появляется в тухлом вареве политических интриг?