Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

шепнул, и тот утвердительно кивнул головой. Секретарь райкома перевел взгляд на Лучку, нахмурился.

– Начинайте, Стефан Иванович…

– Товарищи колхозники! – Белозеров произнес эти слова высоким голосом, но тут же перешел на обычный разговорный тон. – Вы, мужики, не коситесь сильно, что отдыхать не даем. Дело у нас такое, что откладывать никак невозможно. А что это за дело, товарищ Петров скажет.

Петров вышел из-за стола. На нем был черный, полувоенного покроя костюм, застегнутый на все пуговицы.

– Товарищи, то, что произошло здесь, мы не имеем права оставить без немедленного ответа. Мы строим новый мир. Мы опрокидываем все старые понятия и представления, невозможное делаем возможным, немыслимое – осуществимым. Сверхранний сев – одно из таких мероприятий. На ваш колхоз были возложены особые надежды в деле внедрения этого революционного метода в хлеборобстве. Но нашлись люди, вернее, нашелся человек, взявший на себя смелость единолично отменить начинание. Его поступок я, товарищи, расцениваю как вражескую вылазку…

Лучка поймал взгляд секретаря райкома – неужели веришь в то, что говоришь? Взгляд Петрова – как лед в ноябре. Верит… Оглянулся. Среди мужиков нет Максима, нет Абросима Николаевича, Игната. Нет никого, кто бы мог громко, во весь голос сказать, что секретарь заблуждается.

– Вопрос стоит так: или мы позволим вражеским силам исподтишка наносить нам удары, или решительно, с революционной беспощадностью будем пресекать любые их вылазки. Кое-кто, возможно, надеется, что мы окажемся добренькими… Нет, товарищи, не будет у нас снисхождения к врагам нового общества. Предлагаю: первое – исключить Богомазова из колхоза, второе – передать его дело в прокуратуру.

Петров сел.

– Другие предложения будут? – спросил Белозеров. – Давайте голосовать.

Лучка опустил глаза.

– Единогласно! – Как обухом по голове ударил Белозеров. – Гражданин Богомазов, прошу очистить помещение.

В горле, во рту у Лучки вдруг все пересохло, нестерпимо захотелось пить. Он шагнул к столу, налил из графина воды в граненый стакан, жадно, двумя глотками выпил.

– Спасибо, Стиха. И тебе, секретарь, спасибо. – Лучка вытер губы рукавом, повернулся. – Вам, люди, тоже спасибо. Отблагодарили… Эх, вы!

Когда Лучка выходил, мужики избегали его взгляда. В мертвой тишине с пронзительным вызовом скрипели половицы под ногами.

На улице синели сумерки. Запах сырости и прели принес теплый ветер из леса. За огородами, там, где лежит бесплодная плешина пустыря, тренькала балалайка и хрипловатым баском, явно дурачась, какой-то парень пел:

                                           Паря, чо, да паря, чо? Паря, сердишься на чо? Ты на тех, кто задается, Паря, плюнь через плечо!

«Ты на тех, кто задается, паря, плюнь через плечо…» – повторил Лучка, вздохнул. Плюнь-то плюнь, только не шибко плюнешь против ветра.

Он долго кружил по глухим проулкам. Домой пришел поздно. Еленка встретила его слезами. Она уже знала, что исключили из колхоза и собираются судить.

– Не вой, без тебя тошно!

Утром к нему пришли Белозеров, Ерема Кузнецов и еще два нездешних, не тайшихинских мужика.

– Значит, так… – сказал Белозеров. – Меж твоим двором и двором Прохора Семеныча пустое место имеется.

Не зная, к чему клонит Белозеров, Лучка промолчал. Пустошь за двором была обширная, никто на ней не селился, потому что земля никуда не годная, сплошной дресвяник. Даже в мочливые годы трава не покрывала всю землю, кустилась там-сям, а в засуху пустошь была и вовсе голой, как речная отмель.

– Тут будет МТС строиться.

– Стройте. Я-то причем?

– А при том, что потесним тебя малость. Землю отрежем, чтобы просторнее было МТС. Пошли.

Через задний двор вышли на гумно. Незнакомые мужики вдоль прясла от пустоши потянули ленточку рулетки, вбили в землю колышек. Лучка, прижмурив один глаз, мысленно провел прямую линию от колышка через все гумно на улицу и ахнул. Весь огород с яблоньками и крыжовником уходил за черту… А мужики тянули рулетки уже возле глухого огородного заплота, Ерема Кузнецов целился вбить колышек возле угла амбара.

– Стефан Иваныч, да это что же такое? Не отрезайте мне огород.

– Еще что! Без всяких разговоров переноси на другое место заплоты.

– У меня же яблони растут. Ты погляди, какие они стали. Ты зайди.

– Никуда я не пойду, ничего глядеть не буду. Один раз поверил тебе – хватит! Складно пел тогда. Я ведь все помню. Хочешь знать, у тебя всю землю отрезать надо. Земля колхозная, а ты колхозу – враг.

– Ты сам колхозу враг, пустоголовый!

– За такие слова он тебя может очень просто привлечь, – сказал Ерема Кузнецов.

– А ты что хвост поднимаешь? Не мог ты поносом изойти в войну, пустобрех рыжий!

– Ты не кричи! – строго сказал Белозеров. – А убирай городьбу.

Они ушли, оставив его средь улицы. Ярость сдавливала ему горло, до судорожной боли напрягала мускулы. Подчиняясь неодолимой тяге хоть что-то изломать, сокрушить, изуродовать, он, выдернув из чурки топор, бросился на огород.

– Сам посеку! Своей рукой!..

Со всего плеча ударил обухом по задвижке ворот, разнес ее в щепы. За воротами остановился. Ветви яблонек были облеплены белыми, с чуть заметной желтизной цветами. Над ними кружились пчелы, взблескивая на солнце прозрачными крылышками.

Высокий глухой заплот загораживал сад от ветра, здесь было тепло, как летом. Под крышей амбара хлопали крыльями голуби, стремительно проносились желтогрудые ласточки, на столб села сорока, увидела его, испуганно стрекотнула и полетела, словно пританцовывая, в прозрачном, слегка подрагивающем воздухе. Лучка покосился на топор. Диким показалось ему то, что хотел сделать минуту назад. Вспомнил, как осенью обвязывал тряпьем чуть ли не каждую веточку, укутывал деревца соломенными матами, засыпал снегом, оберегая от губительных морозов… И вот сейчас, когда впервые на этой Богом забытой земле распустились цветы, убить такую красоту. Белозерова не уговоришь, даже думать нечего. Придется переносить яблоньки на другое место. Выживут ли?

Осторожно подкопал он деревья, подсек уходящие в землю гибкие стебли корней. Опускались руки. Казалось, холодное лезвие топора сечет не корни, а его собственные жилы.

Кусты крыжовника на новом месте прижились хорошо, а яблони сразу же захирели. Сначала поблекли, сморщились и опали цветы, потом засохли листья и ветви. От одного деревца поднялась корневая поросль. Лучка было обрадовался, но, присмотревшись, понял, что это – побег сибирской дикуши, на которую, видимо, были привиты яблони.

Утрата была невосполнимая. Боль души Лучка заглушал давно известным средством – пил. Он пил в одиночестве, мрачно, как обреченный, на малейшее замечание Елены отвечал грубой бранью. Зашел Максим, его тоже выругал.

– Иди к своему Задурею! Скажи, пусть скорее судит, не то задавлю его!

В его затуманенном мозгу тюрьма представлялась избавлением от всех обид и болей.

– Ты погляди на себя в зеркало… – с сожалеющей