Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

притулился островерхий приметок воза на полтора. Максим вспомнил, что прошлым летом Корнюха плакался: трава в телятнике не наросла, просил Игната повалить траву на лесных полянах. А Игнат, что, откажется? Ну, Корнюха, нахватал!

– Зарода вашей скотине за глаза хватит. А приметок отдайте.

– Ну раз так – бери.

Вернулись в передний двор, и тут Максим встретился с Корнюхой. Он был весь в саже, к щеке прилипла рыжая пластинка окалины.

– Сено собираешь? – двинул Корнюха бровями. – Так и думал: пожалуешь.

– Я ему приметок отдала, – сказала Устинья.

– Ты его приметала? А тебе, Максюха, не стыдно – в побирушки подрядился? Ни хрена не дам!

– Загудел, как ветер в пустой трубе, заткни дыру рукавицей, – пошутил Максим.

– Иди ты со своими прибаутками! Что требовалось, я колхозу отдал, когда записался. И больше ко мне не вяжитесь! А ты не распоряжайся! – накинулся Корнюха на жену. – Выскочила – нате вам! Мне небось и ржавого гвоздя даром никто не дал.

– Не реви! – вспыхнула Устинья, ее глаза полыхнули зеленым огнем. – Все у тебя на учете да на расчете. Надоело!

Она круто, на одной ноге, повернулась, сарафан колоколом вздулся, пошла, гордо вскинув голову. Корнюха плюнул:

– С цепи сорвалась баба. И все ты…

– Ну да, я, – вздохнул Максим. – Бывай здоров!

– И ты сбрындил?

– Не сбрындил, жалею. У тебя ложка-то узка, таскает по два куска, разведи пошире, станешь черпать по четыре.

– До чего ты въедливый, Максюха! По-простому, по-мужичьи рассуди, какой мне резон даром отдавать сено? Продам лучше, да своей же дурехе Устинье обнову куплю. А ты – «отдай». Отдать все можно…

– Не мне тебя учить, Корнюха. Ты старше меня… Но вот что скажу: отбился ты от людей, за новым заплотом спрятался. Не к добру это. Как ты людям, так они тебе.

– А мне от людей ничего не надо.

– Пока. Но может статься, и понадобится. И горько тебе будет, Корнюха!

– Это еще посмотрим, кому горше будет…

– Посмотри… А мне и так видно.

– Ну хватит проповедь читать. Пойдем обедать.

– Не пойду.

– Ха! Рассердился! А с чего? Если бы тебе отказал…

– Колхозу. Значит, всей деревне. И мне в том числе. А еще – брат ты мне. Перед народом за тебя стыдно. Один такой прижимистый на всю Тайшиху нашелся. Устинью твою понимаю. Ей мало радости попреки выслушивать.

– Тьфу! Забирай. Пусть твой Рымарев этим сеном подавится.

– Сено нужно не Рымареву.

– Хватит об этом. А то передумаю. Пошли обедать!

Максим не стал упираться. За обедом о сене ничего не говорили. Но все, кроме Хавроньи да маленького Назарки – большеголового, толстощекого мальчугана, чувствовали неловкость. Хлебая щи, Максим посматривал на брата. Корнюха сильно изменился в последнее время. Исчез из глаз беспокойный блеск, что-то сытое, самодовольное появилось в его лице. Достиг своего, успокоился, огрузнел. Может быть, это и к лучшему. Но тот, прежний Корнюха был как-то ближе, роднее.

Пообедав, Корнюха взял на руки сына, пощекотал его носом, усадил на колени, спросил у Максима:

– Ты небось думаешь: жила. Пусть будет так. Но не к богатству рвусь. Охота мне, чтобы вот он, парень мой, когда встанет на ноги, не испытал той нужды, что на нашу долю досталась. Разве в этом есть что-то плохое?

Максим ответил не сразу. Подумал о своем сынишке. Разве он не думает о его будущем?

– Видишь ли, Корнюха, все это правильно. Но очень уж куце ты думаешь. Надо нам так жизнь строить, чтобы и у твоего сына, и у всех других ребятишек было все – одежонка, харчи, добры книжки и другое прочее. Иначе все повторится сначала. Тебя обжимали Пискуны, ты начнешь обжимать другого бедолагу.

– Это ты брось! Мне ни от кого ничего не надо – понял?

– Пока – нет. А понадобится, из горла вырвешь. Никого и не пожалеешь.

– Пустословие все это! – махнул рукой Корнюха.

Максим спорить не стал, ушел домой.

Утром, чуть свет, к нему зашел Рымарев.

– Поедешь со мной в бурятский колхоз. Распоряжение получил. – Он похлопал по черной папке.

Председательский ходок на тугих рессорах стоял у ворот. Максим кинул в короб сумку с харчами.

– Трогай, Павел Александрович…

Вчерашний снежок растаял, дорога заледенела и глухо, словно настил из толстых плах, гудела под колесами. Ехали молча. Максим давно заметил, что у них с Павлом Александровичем разговора наедине никогда не получается. Странно это! Не так уж много в селе членов партии, все вроде бы должны быть ближе друг другу, чем кровные братья, а вот между ним и Рымаревым нет никакой близости, словно бы совсем малознакомые люди.

Максиму захотелось сейчас, немедленно сказать что-нибудь хорошее, душевное Павлу Александровичу. Он тронул его за руку:

– Ты на меня не обижайся, Павел Александрович. Многого я не понимаю… Очень уж хочется, чтобы все у нас хорошо было.

Рымарев, не оборачиваясь, пожал плечами, и у Максима пропала охота разговаривать, сразу стало как-то тоскливо и неуютно.

Недалеко от улуса коровы пощипывали черствую прошлогоднюю траву, дремали, подставив бока солнцу. На сопке с длинной палкой, как древний воин, стоял пастух. Навстречу, по дороге от улуса, трусил всадник на низенькой монгольской лошадке. Максим издали узнал в нем Бато.

– Сайн байна, хани нухэр![12] Куда разбежался?

– Заимка ходить надо.

– А мы к тебе…

– По делу, – с нажимом добавил Рымарев и потянулся к черной папке с бумагами.

– Тогда заворот делать надо. – Бато толкнул пяткой в бок лошаденку и затрусил обратно в улус.

– Останови его! – Рымарев шуршал бумагами. – Что нам делать в улусе?

Максим хлопнул вожжами, не ответив.

В юрте Бато долго пили душистый бурятский чай, приправленный солью. Рымарев все порывался развернуть свою папку, но Максим мешал ему и досадовал на себя, что не сказал о старинном обычае степняков: не говори о деле, пока не напился чаю. Да ведь и сам он не с неба свалился, должен бы знать, что некрасиво это, едва переступив порог, протягивать руку – дай.

Наконец Рымареву удалось достать распоряжение секретаря райкома. Он положил бумагу перед Бато, постучал по ней указательным пальцем:

– Читай.

– Словом говори. Язык есть, зачем бумага?

– Это указание товарища Петрова. Вы должны дать нашему колхозу сена.

– Его сена тут нет. Зачем он указать? – Бато осторожно отодвинул бумагу, покачал головой. – Какой ловкий люди есть. Я коси, он мне – указать.

– Это же секретарь райкома!

– А мне какой дело! – Бато прикурил трубку, пыхнул сизым дымом.

– Вот как! – вздернул брови Рымарев. – Я бы на вашем месте не стал так говорить.

– Твой место – не мой место. Я коси, ты сиди. Пусть тебе нухэр Петров