Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

А Минос, чуть услышит, ухмыляется:

— Что верно, то верно. Тут у меня обручальные кольца своего закала. Разводов не признаем.

Если же кто хочет знать, чем заняты в аду молодцы из Святого Трибунала, пусть возьмет в соображение, что у гидропатов и в преисподней вода — обычное средство, а наши ребята растворяются в ней почище каустической соды. То же и на таможнях.

ИНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Последующие рассуждения и поступки Феофана были столь тесно связаны с фактами чистой теории, что мы не можем избежать их углубленного и поневоле сухого изложения.

Из опытов нашего физика на примере поэмы «Большой Толчок» и нежного стихотворения об операторе Гамильтона видно было, что Феофана существование науки в своей области, а искусства — тоже в своей, особой, не удовлетворяло. Авель успел ему разъяснить, что лобовые приемы — например, выражение чувств оператору Гамильтона — имеют не более связи с искомым синтезом, чем сам этот оператор с кинофильмом «Леди Гамильтон», и что точное знание, каких умилений ты ни выписывай по поводу его глубины и тонкого смысла, остается одноглазым, как адмирал Нельсон.

— Поэтический образ имеет звук, вкус, цвет и запах, — излагал Авель азбуку стихосложения. — Ваши же тензоры суть только умственные подтяжки.

— Неверно, что подтяжки, — возразил Феофан. — Электроны можно видеть простым глазом. Они блестят.

Так прозвучало это очевидное новшество. Феофан принялся его обосновывать.

— Пусть в солях или во многих камнях электроны привержены особым положениям, но в металлах они на свободе, образуя особый электронный воздух, который мы видим как металлический блеск. Его природа та же, что и у блеска пламени, когда электроны срываются от высокого жара и формируют тот же самый блестящий воздух, который мы наблюдаем у металлов на холоду. Металлы нужно считать застывшим огнем. Поэтому они пригодны для изготовления зеркал, позволяющих видеть точный образ того, что помещено перед ними. Скажем, собственное лицо.

Отсюда вело непосредственно в Луизины апартаменты, где зеркала висели в самых неподходящих местах. Вдохновленный тем, как ему удалось увязать это дело с электронами, Феофан ринулся в Заячий Домик.

На углу он догнал крепкую фигуру космонавта Сытина, которая двигалась в том же направлении, но с иными целями: Сытин употреблял зеркала ради первичного созерцания.

— И вы понимаете, космонавт, — говорил ему Феофан, — если в строгих кристаллах, жидкостях, стеклах точное расположение электронов и ничтожный размер ядер дают свету место для глубокого проникновения в вещество, то в металлах и жарких токах электроны размазаны (Феофан именно так и говорил — «размазаны») повсеместно, оставляя свету лишь малую возможность проникнуть в толщу, а прочее отбрасывается назад, к источнику.

— Почему же зеркала не делают из огня? — спросил Сытин, думая о том, сколько полезного предмета пропадает понапрасну, вырываясь из дышла его астрожабля.

— Потому что огонь нелегко разгладить. А в принципе, огненное зеркало — вполне возможная вещь: достаточно запереть пламя в плоское гладкое магнитное поле. В водяных же зеркалах почти весь свет теряется в глубине — они тусклые… Но когда мы смотрим в огонь или в металл, мы видим свободные электроны прямо и непосредственно. Огненный блеск — это признак свободы мельчайшей электрочастицы, которая является нам уже не в виде малого тела, но сияющей пространственной мазью.

Не успел Феофан это произнести, как в окрестном пространстве возникло небольшое сияние. Оно двигалось навстречу, раздуваясь до размеров блестящего тела, и проследовало мимо, синим взором окинув собеседников. Только обернувшись в спину сиянию, они сумели установить, что центром ему служила Лана Остова, окутанная лоскутьями цвета всех оттенков янтаря и вполне взрослая. Феофан и Сытин смотрели ей вслед, движимые различными поводами.

ТРУДЫ ТАРБАГАНА

Покуда двигались эти события, отвергнутый Доржиев вил гнездо на вершине Урала. Он был отстранен от судеб путешествующих мыслителей, ничего о них более не знал и не сообщал. А Тарбаган блуждал по учебному поприщу. Ждали, что он станет бывать в Университете, слушать там разные рассказы, а потом их рассказывать тем, у кого ходил слушать. Обещали несколько таких лет, и Тарбаган особенно полюбил географию.

Из учебы вытекало, что все острова и материки делятся на один, два или три геополитических пояса. Так, Азия бывает Средняя и Передняя, Америка — Северная и Латинская, а Антарктида, Африка и Австралия ни на какие части не делятся. Зато у Европы было целых три-четыре, а у Империи — две части: Европейская и Азиатская. Все эти большие зоны жили каждая по-своему. Так, Азию тяготило от множества причин, и виною был рост населения. Еды не хватало. Приходилось подумать о великом переселении голодающего народа на Запад.

Более глубокую причину нужно было различить уже не студенческими мозгами, которые у Тарбагана, однако, имелись. Отсюда проистекал дальнейший ход его мысли.

В начале четвертичного периода, при оледенении, человек произошел от обезьяны и лемура. Крупные млекопитающие вымирали в ту пору массами, и Адам бродил следом, пожирая их трупы вместе со стаями гиен или собак и отличаясь лишь огромной головой и двумя ногами, которых у тех было по четыре. В межледниковую эпоху человек стал жить по всей земле, а в последующее оледенение, когда звери вымерли, вымерла и большая часть людей, причем те, которые оставались, изменили своим правилам. Они образовали особые племена — например, Мотыгины. Каждый род ждал, чтобы сделаться независимым видом зверя, просуществуй он достаточно долго в морозном панцыре, но такому течению препятствовали всё новые теплые паузы, во время которых женщин похищали инородцы, а значит, личные связи могли сохраняться поперек человечества, которое оставалось одной семьей.

Иную картину дают любые моржи: морской лев, морской слон, морской кит, морской котик, морской ветер, морской енот, морской бобер, морской волк, морской вол, то есть бык морской коровы, и другие.

ЛЮДСКИЕ ИКОНЫ

Попытки сотворить умного общественного человека осуществлялись природой с невероятной древности.

Еще кишечнополостные, которых наука из многоклеточных признает простейшими, проявили усердие в эту сторону, стараясь построить коллективный организм в открытом море. Плод их усердия принял образ так называемого «португальского корабля», военного суденышка. На вид кораблик — обычное животное: фиолетовый пузырь с гребнем, а с него свисают на тридцатиметровую глубину вниз жидкие ноги, сам же пузырь, если смотреть по поперечнику, — раз в сто поменьше. Но вглядимся пристальнее, и мы увидим, что это судно представляет собою прочное собрание отдельных живых медуз. Между индивидуальными медузами существует разделение труда в меру их жизненных нужд и функций. Самая большая медуза и есть тот плавучий пузырь с