Вчера-позавчера - Шмуэль-Йосеф Агнон

Трое функционеров начали скучать. Все еще хотелось каждому из них найти в тайниках своей души что-то интересное для собеседников. Не успевали связать несколько слов, как проходило желание, и пустели их лица, и тупая грусть сковывала их уста. Это – грусть людей, в чьих делах и в чьих речах нет ни основы, ни полета. Прижал господин Асканович платок к темени и сказал: «Завтра – большой день, завтра корабль прибывает из Одессы – наверняка он везет письма и циркуляры от Одесского комитета».

3

Показала Соня глазами Ицхаку на девушку и сказала: «Ты видишь ее? Это Яэль Хают. Подлизывается к Хемдату, а смотрит на Шамая». Ицхак любил Хемдата, как любят еврейские юноши поэтов. Как только услышал, что он здесь, загорелся желанием взглянуть на него. Сказала Соня: «Подойдем к Хемдату». Сказал Яркони: «А Яэль что скажет?» Сказала Соня: «Яэль поухаживает тем временем за тобой».

Хемдат обрадовался Яркони и был приветлив с Ицхаком, он относился так ко всем людям. Он говорил обычно: если повстречался мне человек, значит, так надо; ведь если бы это было не так, не стало бы Провидение заботиться о нас и устраивать нам встречу. А раз повстречался мне человек, обязан я отнестись к нему с симпатией. Так вот, приветливо встретил Хемдат Яркони и обрадовался Ицхаку. Два гостя сразу из Европы и из Иерусалима. А поскольку весь мир связан с Иерусалимом, спросим сначала, что нового в Иерусалиме? Сказала Соня: «Разве ты не видишь, Иерусалим отращивает бороду». Взглянул Хемдат ласково на Ицхака и сказал: «Всякий раз, когда я брею себе бороду, руки мои дрожат, будто я наношу оскорбление образу Божьему». Сказала Соня: «Если так, почему ты не отращиваешь бороду?» Сказал Хемдат: «Почему? Чтобы не чувствовать себя праведным в собственных глазах, и не возгордиться, и не вознестись чересчур». Сказала Соня: «А на самом деле?» Сказал Хемдат: «А на самом деле уже записано в книге первого человека, что Хемдат не будет отращивать бороду».

Во время этого разговора было у Хемдата хорошее настроение. «Не иначе, – сказал Хемдат, – как привнес с собой господин Кумар нечто от атмосферы Иерусалима». Сказала Соня: «Раз ты так любишь Иерусалим, почему ты не живешь там?» Сказал Хемдат: «Серьезный вопрос задала ты, госпожа Цвайринг! Да только расскажу я тебе, как однажды один хасид захотел уехать в Эрец Исраэль. Пришел он к каббалисту. Сказал ему каббалист: «Не езжай!» Увидел каббалист, что тот в недоумении. Сказал ему: «Сказано: на Эрец Исраэль – глаза Всемогущего, Бога твоего. Если это так, зачем тебе лезть прямо на глаза Святому, Благословен Он?» И если это верно для Эрец Исраэль, тем более – верно для Иерусалима. Кто это пришел? Доктор Шимельман собственной персоной!»

4

Доктор Шимельман раскланялся во все стороны и поздоровался со всеми присутствующими. «Ах! Госпожа Цвайринг! – сказал Шимельман, – Ты здесь, прекрасно, прекрасно! Новенького я вижу здесь, новый репатриант?!» Сказал Яркони: «Вижу я, что доктор Шимельман не узнал меня». «А-а, а-а, а-а, – сказал Шимельман, – господин Мительман? Нет, я ошибся, когда ты вернулся, господин Рабинович?» Сказал Яркони: «Ошибся ты, доктор, ошибся. Я – не Рабинович». Сказал Шимельман: «Я был уверен, что ты Рабинович». Сказал Хемдат: «Что тут удивительного, что доктор Шимельман не узнал тебя? Ведь каждому еврею соответствует своя буква в Торе, а так как доктор Шимельман привык искажать и запутывать Тору, естественно, что он путается в людях». Сказал Шимельман: «И господину тоже не нравится критика Писания? Тогда как же быть с текстами, не соответствующими современности?» Сказал Хемдат: «Достаточно человеку текстов, которые он в состоянии понять». Сказал Шимельман: «Если хотите, я покажу несколько текстов, которые на первый взгляд понятны, а на самом деле непонятны. Поневоле мы не можем придерживаться той версии, что здесь приведена, и вынуждены поправлять».

Взял Хемдат Шимельмана за руку и сказал ему: «Дорогой доктор, может, ты слышал имя Гирша-Мендла Финилиша? Всю свою жизнь этот мудрец был погружен в книги наших старых мудрецов. Однажды в субботу после трапезы сидел он и читал как обычно «Наставника заблудших», а тесть его сидел и читал книгу другого автора. Сказал ему тесть: «Взгляни, до чего хороши слова этого комментатора!» Заглянул Гирш-Мендл в книгу комментатора и тут же отвел глаза от книги. Сказал ему тесть: «Что ты скажешь?» Сказал тот ему: «Суббота сейчас, не стоит разговаривать на посторонние темы». По окончании субботы сказал ему тесть: «А теперь что ты ответишь мне?» Взял Финилиш кусок мела и открыл книгу того комментатора. В ту субботу читали недельную главу Торы «И подошел…». Было у комментатора несколько ответов на возникшие для него затруднения. Записал Финилиш на доске версию этого комментатора и предложил своему тестю прочитать получившуюся в результате фразу. Спросил Гирш-Мендл своего тестя: «Дорогой мой тесть, что же лучше? Слова Моше, учителя нашего, или слова этого комментатора?»

Забрал доктор Шимельман свою руку из руки Хемдата и сказал: «Не понимаю, о чем он говорит». Сказал Хемдат: «Чей язык не понимает его превосходительство – язык комментатора или язык Моше, учителя нашего?»

Сказала Соня: «Не покушает ли с нами доктор Шимельман мороженого?» Сказал доктор Шимельман: «Вообще-то выпить горяченького пришел я, но раз госпожа желает, готов я поесть мороженое. Итак, не господин Рабинович ты и не господин Мительман ты? Так кто ты?» – «Яркони». Потер Шимельман руки и сказал: «А–а, а–а, а–а… само собой разумеется, конечно, ты Яркони. Когда ты вернулся?» Сказал Яркони: «Вчера я приехал, господин доктор, и уже удостоился сидеть в обществе господина». Сказала Соня: «А ты выучился вежливым речам!» Сказал Шимельман: «Уверен я, что слова господина Яркони идут от чистого сердца. Итак – одну порцию мороженого. Ох уж эти комары! Хочется человеку спокойно посидеть – налетает на него комар и жалит его!» Сказала Соня: «Слышала я, что Яков Рахниц нашел какое-то средство от комаров». Сказал Шимельман: «Это все еще требует проверки. А вон и Тамара! Что случилось с малышкой Тамарой? Отчего она так печальна? Куда ты, Яэль?» Яэль Хают собралась идти, а Шамай стоит за ее спиной, готовый сопровождать ее.

Хемдат и Шамай пошли проводить Яэль, а Ицхак и Яркони – Соню. Попрощавшись с Яркони, сказал Ицхак себе: ничем не связан я с Соней. Однако всей этой радости хватило Ицхаку ненадолго, ведь если от обязанностей перед Соней он освободился, то счет перед Рабиновичем остался открытым. Сотни раз говорил он сам себе: Рабинович уже забыл ее, ему все безразлично. Но не мог он успокоиться. Весь дрожал, и на коже его выступила испарина, как если бы его охватила лихорадка. Но не лихорадка это была, а испарина стыда покрыла его, и от раскаяния дрожало все его тело.

Часть четвертая

Ицхак задерживается в Яффе

1

Как только открыл Ицхак глаза – сказал себе: итак, я – в Яффе, в той самой гостинице, где остановился я, когда приехал в Эрец Исраэль, да только другие теперь тут хозяева и я тоже немного другой; тем не менее вновь я здесь, в гостинице этой, где остановился я, когда приехал в Эрец Исраэль. Так и не поняв, как это так получилось, он снова и снова возвращался мыслями к прошлому, пытаясь найти в нем зацепку и понять, как это так получилось.

Сон не вернул бодрости его членам, он по-прежнему ощущал такую же усталость, как и перед сном – ведь восемь часов просидел он неподвижно в тесноте дилижанса и в течение всей той ночи не заснул ни на минуту. Когда же прибыл в Яффу, то был занят поисками гостиницы, а когда нашел гостиницу – суетился и устраивался, пока не прошел день, а потом он пошел к Соне и просидел с ней за полночь, к чему не привык в Иерусалиме, и, уж если не успевал порой лечь там в постель вовремя, наверстывал упущенное в следующую ночь.

Остался он в кровати и принялся размышлять о событиях вчерашнего дня. «Ведь все прошло хорошо», – подумал Ицхак вслух. Однако голос его прозвучал неуверенно. Развел он руками и спросил: зачем я поехал в Яффу? Знал Ицхак, для чего он поехал в Яффу: для того, чтобы выяснить все с Соней; для того, чтобы быть ему свободным ради Шифры. И дело это далось ему в руки с завидной легкостью. И хотя следовало бы ему радоваться, что освободился он от Сони без труда, было больно ему: настолько он ничего не значил в ее глазах, что отшвырнула она его безо всякой досады.

Лежал он и перебирал мысленно ее слова: те, что сказала ему вчера в своей комнате, и те, что сказала потом по пути с Яркони, и те, что говорила в кафе. Если клубок ниток выпал из твоих рук и размотался, немало труда требуется, чтобы смотать его вновь – так трудился Ицхак, собирая все Сонины слова, пока не вернулся к исходной точке. И ничего из сказанного ею не успокоило его обиженную душу. Отбросил он одеяло и спрыгнул с кровати. Кое-как оделся, и сунул ноги в сандалии, и взял полотенце, и пошел к морю.

2