Державный - Александр Сегень

— Ну, княже Андрею, — сказал Оболенский, — теперь наш черёд стоять грудью. Много мест на Угре, где он может думать переправляться. Ты-то свои порядки проверил? Там у тебя полным-полно бродов — в Любомилове, в Бобонках, у Бекас, в Опакове, в Косогорах.

Ещё одну ночь проведя в Товаркове, поутру Андрей Васильевич дождался известия о том, что Ахмат снова вернулся в Якшуново, и в полдень, простившись с Оболенским и Тетеревом, поехал проверять свои оборонные порядки. С полуночи дул холодный зимний ветер, казалось, ещё немного — и пойдёт снег. Пахло даже снегом. Андрей Васильевич вдруг подумал, что устал жить на белом свете, что хорошо было бы лечь сейчас под одеяло и уснуть навсегда-навсегда. Напиться крепкого ржаного мёда и уснуть, ощущая, как горят щёки.

Но вместо этого надобно было ехать на коне, трястись, мучиться от студёного ветра и откуда-то взявшейся изжоги, скрывая зевоту, когда с умным видом осматриваешь, как устроены орудия, где размещены полки…

— Андреюшко!

Оглянувшись, он увидел Ваньку Булгака. Лицо его сияло, щека была обезображена какой-то замысловатой раной.

— А я с Воротынской битвы еду, вот как! — похвастался он. — Здорово мы там Ахмутке по зубам врезали! Видал, как меня садануло? То-то же.

— Слыхано, Борис Русалкин пал там? — спросил Андрей.

— На моих глазах дело было, — отвечал Ванька. — Он прежде семерых агарян умертвил, а потом его надвое разрубили. Страшно вспоминать.

— А ты многих порубил?

— Не считал. Но думаю, не меньше десяти. Не тот нынче басурманин пошёл, как я погляжу.

— А то ты прежнего знал!

— Знать не знал, но по рассказам-то — Батый, Мамай, Тохтамыш, Едигей. Те похлеще были, нежели нынешний Ахмутка.

— Ужо он тебе покажет хлёсткость, — проворчал Андрей Васильевич, досадуя на то, что сей бестолковый Ванька Булгак успел побывать в сражении, даже ранен, поди — прославился там. Врёт, конечно, что стольких татар уложил. — Вот река встанет, тогда увидим, каков нынче басурманин.

— Ничо, не оробеем!

При Булгаке размышлять о жизненной усталости было как-то неловко, не с руки, к тому же Ванька гораздо лучше разбирался во всех военных тонкостях и помогал Андрею Васильевичу углядеть, где что не так. Из него, глядишь, в будущем неплохой воевода получится; не смотри, что заполошный такой.

— А правду говорят, князь, что ты брату по завещанию все свои уделы передаёшь? — спросил вдруг Ванька, когда они, осмотрев любомиловскую засаду, двинулись дальше.

— Правда, — ответил князь Андрей. — А что такого?

— Ну и дурень! — сказал Булгак.

— Почему?

— Да потому, что теперь Ивану только то и остаётся, что отравить тебя тайком.

— Не болтал бы ты, пёс твою мать! — выругался князь Андрей. Он и сам мог бы думать о том, что великий князь, того и гляди, и впрямь тайно отравит его, да ведь разве он чем-нибудь мешает Ивану? Да ничем. И брат любит его. Внезапная злость на Булгака схватила Андрея Васильевича когтями за ребра. — А ну назови мне хоть одного человека, которого бы брат мой Иван отравил! — грозно рявкнул он, резко остановив коня своего, рыже-чалого трёхлетка по кличке Деспот. — А не назовёшь, я вот тя кистеньком угощу!

— Как-как? — мгновенно вспыхнул Ванька. — Кисельком?

— Кистеньком, — повторил Андрей Васильевич, берясь за кистень и показывая его обидчику.

— Утю-утю! — усмехнулся Булгак. — Кистенёк-то спрячь, а то уронишь, коняжке ножку отшибёшь.

— А я говорю ещё раз — кого брат мой великий князь Иоанн Васильевич хоть раз отравил, а?

— Да хучь бы Марфу Борецкую! — нашёлся с ответом Ванька. — Что, скажешь, он не губил её? Где ж она тогда?

— Где? — растерялся Андрей. — У твоей бабы в дуде!

Воины, сопровождавшие Булгака и Меньшого, озираясь на них, поняли, что они ссорятся, трое подъехали поближе.

— Честные князья! — окликнул спорщиков Аким Гривнин. — Вы что се затеяли? Никак, подерётесь?

— А что ж! — рыкнул Булгак, тоже хватаясь за кистень.

— Ахмата не можете дождаться? Грешно и стыдно! Ну деритесь, а мы поедем вместо вас оборону смотреть. Поехали, братцы!

Видя, как они и впрямь двинулись дальше, Андрей Васильевич первым остыл:

— Добро же! Аким прав, не время теперь. Но токмо попробуй ещё хоть слово на великого князя выдохнуть! Прячь кистень, тронемся дальше. И не зыркай так, не у пугаешь!

— Ладно, — переборов себя с видимым усилием, смирился Булгак. — А Марфа, что ж Марфа — её не токмо что отравить, пожечь надобно было прилюдно, ведьму ушкуйную.

— И не травил её никто, — буркнул Андрей. — Она сама своей желчью отравилась.

Ему вновь подумалось о том, как он устал жить и страдать. Так хочется, чтобы все вокруг любили друг друга, не злобились, не клеветали, не пакостили. И, будто назло, милые сердцу люди живут в неладах друг с другом. Кто прав, кто виноват во вражде между старшими братьями? Как начнёшь разбираться — вроде бы и Андреище с Борисом правы, а вроде бы и Иван свой великий смысл имеет. Одни говорят — надо большое единое государство создать, к чему и Иван стремится, и в этом нельзя не видеть истины. А другие говорят, что и удельная старина должна сохраняться. Мол, кольчуга, из многих отдельно кованных колец сплетённая, крепче держит удар, нежели иной цельнокованый доспех. И как подумаешь с этой стороны — тоже верно. Так как же можно жить, не зная, на чьей руке правота? Вот и появляется усталость. Помереть — и не мучиться этими раздвоями!

Долгое время он с Булгаком не разговаривал, но мало-помалу обида изгладилась; к вечеру, когда приехали в Опаков, уже вновь были друзьями. Ветер усилился, низкие облака неслись над Угрою, из них сыпался редкий и мелко-мелкий снежок — суснежица. Противоположный берег тут был высокий, крутой, а Опаковский брод — самый мелкий на Угре. Едва лишь взглянув на здешние окрестности, Андрей Васильевич вдруг ни с того ни с сего подумал о том, что именно здесь предстоит ему смертельная схватка с татарами, в которой он и погибнет. От этой мысли ему сделалось хорошо, тепло и уютно.

— Однако, самое место для Ахмута, — вторя его мыслям, промолвил Булгак. — Только вот знает ли Ахмут об этом? Эй, а там на берегу село большое? — обратился он к распоряжающемуся тут полковнику.

— Немалое, — отвечал полковник. — Юхново называется.

— Татар дозорных видели? — спросил Андрей Васильевич.

— А как же! Показывались гости дорогие. Принюхивались.

— А вы что?

— Попотчевали их. Только они к броду спустились, наш тюфянчей[146] Игнатий Копна показал им свиное ухо. Одного наповал, двоих ранило железным угощеньицем. Мы с тех пор Игнатьев тюфяк так и прозвали — Свиное Ухо.

— Славно! — рассмеялся Булгак. — А я, вишь, с устья еду, с Воротынской переправы.

Он принялся хвастливо рассказывать о сражении, в котором ему довелось участвовать и получить рану. Андрей Васильевич, поморщась, не стал слушать, отъехал от всех, правя Деспота вдоль берега у самой кромки воды. Как хорошо будет погибнуть здесь, защищая Родину, и если есть Рай, то должен Господь после такой смертушки принять его к себе, а если нет Рая, то тоже хорошо — исчезнуть, ни о чём не знать, не страдать, не думать…

Очень низко неслись над рекой облака, иссиня-серые, лохматые. Вдруг на короткий миг Андрею Васильевичу привиделась в этих облаках огромная епитрахиль, мелькнула, терзаемая ветром, и унеслась вдаль. Даже кресты и серебряная бахрома померещились Андрею. Он остановил Деспота, глубоко вздохнул, перекрестился и прошептал:

— Святителю-отче Ионе, моли Бога о нас!

Глава одиннадцатая

КРЕМЕНЕЦ

Сколько ж ехать от Пскова-то! Даже по самой раскисшей дороге за один месяц можно было пройти пятьсот вёрст, а они и за полтора всё никак не управятся. Ещё в середине сентября пришло известие, что братья Андрей и Борис, покинув Псков, двигаются в сторону Угры, решив наконец помочь нам одолеть Ахмата. А сегодня уж двадцать первое октября, две недели идёт стояние на Угре, в двух тяжёлых битвах, на Воротынской и Опаковской переправах, дан крепкий отпор врагу, Ахмат понёс крупные потери, но и русская кровушка пролилась, а братья не едут и не едут — по последним сведениям, в Можайске застряли, болеют якобы оба. Здоровенные бугаи и вдруг болеть взялись. И не стыдятся!

Окольничий Ларион Масло, которого Иван Васильевич сегодня поздравлял с именинами, вошёл в государев покой. Лицо хмурое.

— Что, Ларя?

— Князя Андрея привезли.

— Меньшого?

— Его, сердечного.

— Иду!

Государь встал с постели, всё равно сегодняшний дневной сон убит мыслями, да и Андрюшу встренуть надо. Кто бы мог подумать, что самый младший брат, никогда не отличавшийся боевитостью, вдруг так прославится! Четыре дня назад ордынцы, не сумевшие переправиться в нижнем течении Угры, предприняли дерзкий бросок на шестьдесят поприщ от устья к истоку и пытались прорвать нашу оборону на Опаковском броде. Целый день шла там битва за переправу, и не смогли татары овладеть нашим берегом. Храбрее всех сражались князь Андрей и боярин Иван Васильевич Патрикеев-Булгак, смело вели за собой воев на врага. Под Андреем пал конь, и братик милый, неловко упав с него, сильно зашиб спину, едва не погиб.