Державный - Александр Сегень

— Лучше скажи, наших много побило?

— Человек двадцать, — отвечал Морозов. — Да многие не успели отхлынуть. Некоторые не смогли, так увлеклись боем. Пришлось их из наших же тюфяков… Говорил же я им!..

Отцу митрополит Иона перед смертью завещал никогда лично в битве не участвовать и своей рукой ни одного человека не убить. Иначе, сказано было святителем, не сбудутся мечты о великом государстве. А Ивану Ивановичу никто такого завета не клал, и вот сегодня он своим клевцом разлучил татарскую душу с телом. Хотя погодите-ка, а из пищали, а из пушек сколько раз уж стрелял княжич за все эти дни, покуда татарове по тому бережку расхаживают? Это что, не считается?

Считается, конечно, но всё же не совсем то, чем когда вот так, в прямой схватке. Ему было и лихо, и весело, и муторно. Голова до сих пор гудела от полученного по шлему удара, сердце колотилось как бешеное, в животе щекотало что-то. Бой разочаровал его своей суматошностью, кутерьмой, но он не хотел думать об этом разочаровании, ибо остался жив, сразился не худшим образом, даже убил кого-то. В общем, всё было превосходно.

— А сколько наших попало под нашу же стрельбу? — спросил всё же Иван Иванович.

— Человек десять, не больше, — сказал Никифор.

— Де-есять?! — выпучил глаза княжич.

— Что поделать, — развёл руками начальник наряда. — Зато глянь-ка, свет Иван Иваныч, отходят агаряны.

— Быстро умылись! — сказал Борис Михайлович.

— Может, хотят выше по реке попробовать переправиться? — задумался княжич. — Там глубоко… Не может быть, что они так глупы. Посмотрим, что будет. Думается, они вскорости снова сунутся. А что, Борис Михайлович, я и впрямь хорошо рубился?

— Сёк их налево-направо любо-дорого! — заулыбался Морозов. — При твоей полноте даже удивительно было такое верчение тела.

— Хымм… — прорычал Иван Иванович, не зная, как понимать слова Морозова — как издёвку или всё же как неумелое восхищение.

Княжич Иван и впрямь в последние два-три года стал страдать полнотой. Живот у него был уже, что называется, настоящий московский, тут он отца полностью превзошёл. К своим сорока годам великий князь и половину такого живота не наел, как его сын к двадцати двум. Правда, столь ранняя тучность вызывала тревогу — не болен ли? А началось всё с шестнадцати лет, когда княжич, до той поры невысокий ростом, вдруг стал расти и при этом постоянно ощущать страшный голод. В девятнадцать, сделавшись почти таким же долговязым, как отец, Иван Иванович остановился в росте, но не перестал испытывать постоянного голода. Лекарь Леон, выписанный деспиной Софьей из Венеции, исследовав Иваново обжорство, сделал следующее заключение: юноша предрасположен к той же болезни, от которой всю свою жизнь страдает его бабка и умер его дядька, а именно — к задоху. Посему плоть его заранее борется с недугом, насыщая себя впрок, и не нужно запрещать Ивану Ивановичу есть столько, сколько ему хочется, но необходимо установить определённый круг блюд, в основном вкушать мясо, как можно больше мяса и как можно меньше мучного, рыбного, овощного. Сии предписания многих сильно удивляли, а некоторых раздражали, особенно духовных лиц, недовольных тем, что отныне княжичу по советам Леона разрешалось в Великий пост говеть только в первую и в Страстную седмицу, в Филипповки — тоже первую и последнюю, в Петровки и в Госпожинки — по три дня, а в прочее время года не соблюдать среду и пятницу. Разумеется, злые языки заговорили о жидовских происках, тем более что лекарь Леон на поверку и впрямь оказался жидовином. Но он был знаменитым лекарем, и все иностранцы, приезжающие к Ивану, восхищались тем, что именно при дворе Московского государя находится столь великий врачеватель.

Соблюдая предписания Леона, Иван Иванович год от года становился всё полнее и полнее. К тому же он обожал мясо и, грешным делом, рад был, что не надобно столь много поститься, как требует Церковь. Другое предписание Леона также было ему по душе — лекарь советовал до поры до времени не женить княжича, по крайней мере, лет до тридцати. А Ивану и не хотелось жениться. Когда припирало, он с друзьями хаживал к весёлкам, как в кругу его сверстников тогда называли волочаек. Разумеется, тайком от отца, мачехи и бабки, но они, как недавно выяснилось, и так все знали о его похождениях.

Здесь, в Резвани, весёлки тоже водились…

— Князь Данила Васильевич пожаловали, — сообщил Морозов.

— Один?

— Войско с ним.

Боярин Щеня-Патрикеев, пышноусый и кудрявобородый красавец, подъехал на белом коне к Ивану Ивановичу. Кочеток радостно заржал, будто при встрече с любезным другом.

— Белые нравятся? — потрепал своего коня по загривку княжич. — Здрав буди, Данило Васильевичу!

— И тебе здравия, храбрый Иване Ивановичу! — ответил Щеня. — Держишься?

— Как видишь, отбили агарян от берега, глянь, сколько их там понасыпано. А скольких Угра в Оку понесла — без счета.

— Кажись, перестраиваются, — сказал Щеня, рассматривая противоположный берег, где среди ордынских порядков наблюдалось живое передвижение. — Снова будут сигать. Я тридцать две сотни привёл тебе в помощь. Пищальники наши на всякий случай там остались, а лучников три сотни пришли со мной. Отборнейшие стрелки.

— Василий Андреевич! — кликнул княжич своего верного слугу, Василья Оболенского-Репу. — Прикажи подать нам медку. Того, вчерашнего, который в нос лучше всякой пушки палит.

Распорядившись насчёт напитка, слуга обратился к Щене:

— Данило Василия! Прикажи дитяте не ходить больше на ворога!

— Ходил?!

— Да как же не ходил! В самую кровогущу полез. Я, старой, отсюда смотрел, сердце треснуло. Шелом-то у него, глянь, помятый. Лихач! Но — до чего ж доблий воин! Десятерых зарубил. Вострие клевца всё в кровище.

— Десятерых?!

— Не слушай их, болярин, — махнул рукой Иван Иванович. — Еле-еле одного завалил. О, отведай медок! Мозги прошибает!

— Спасибо-ста. Стало быть, тут они полезли, Фатьмины дети… Ох, и правда, каково шибает!.. Кхе-е! — Щеня тщательно утёр усищи. — Может статься, зря мы там под Якшуновом стоим. Обманул нас Ахмут.

— А я давно говорил, что он тут полезет, — самодовольно заметил Иван Иванович.

— Эх, мало я воев привёл, маловато!

— Ничего, я покамест своими тюфяками побиваю поганых.

— Долго на тюфяках не продержишься. Как разъярится Ахмут да переберётся на наш берег — тут держись. Хорошо бы нам сейчас самим большими силами кинуться на их берег и гам сразиться.

— Не можно, — вздохнул Иван Иванович. — Государь не велел.

— Верно, — в свою очередь тоже вздохнул Щеня. — А зря.

— И вовсе не зря, — вмешался Репа. — Зело премудрый умысел. Заманить басурман на наш берег да со всех сторон их тут жучить. Умнее государя нашего несть никого. Подумать, какие тенёта на поганого царя понаставил — не в двадцать ячей, а двадцати раз по двадцать. И главное, что я думаю, Ахмут-царь — волк матёрый, сведомый, смотри, как долго принюхивается, боясь попасть в ловушку; поймёт он рано иль поздно, что нельзя ему лезть на рожон — поймают и сдерут шкуру. Уйдёт он, помяните моё слово.

— Старая репа, давно сварена, а ещё пахнет, — похвалил Василия Андреевича воевода Щеня. — Честно говоря, я тоже так думаю, как ты. Конечно, государь ожидает большой битвы с Ахмутом, но ещё больше надеется на то, что тот смекнёт и отвалится восвояси. Числом-то мы теперь равны с татарами, а в оружии сильнее и духом крепче. А Казимир — не дурак, не явится с подмогою. К тому же и его недремно ждут между Можайском и Вязьмою.

Княжич, слушая Репу и Щеню, с гордостью подумал об отце. Теперь ему приятно было гордиться отцом, после того как он, сын, своею рукой дрался с татарами, прогнал их с земли Русской и ещё будет гнать и гнать, покуда не загонит за самый Итиль-Волгу. Вспомнилась и деспина Софья. Иван Иванович усмехнулся, представив себе, как он явится на Москве, и как его будут чествовать за смелость, и как мачеха, которая бегала с казной на Белоозеро, пожалеет, что не он её родной сын. Она, в общем-то, хорошая, и Ивану грех на неё жаловаться. Никогда она его ничем не обидела. Наоборот, всегда старалась приласкать. Зная, что он лакомка, приказывала готовить для него особые изысканные яства, когда он трапезничал в её обществе. Всё пыталась приохотить его к чтению книг, до коих сама страстная охотница, и он в последнее время даже стал находить удовольствие в чтении, прочёл «Строфокамила» и «Дедешу» — до чего ж необычно, никак на жизнь не похоже, а завлекательно. Вот вернётся на Москву, станет ещё что-нибудь читать. Скорее бы возвернуться. Хотя и здесь до чего ж весело! Нет, всему своё время. Хорошо бы всё-таки не ушёл царь Ахмат, а была бы великая битва, как сиятельного Димитрия Донского с Мамаем. Хорошо бы ещё самому поучаствовать в рукопашной и убить ещё нескольких вразей, и чтоб ранило, но не до смерти…