Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Меня это взорвало. Во-первых, я хотел знать, почему они это сделали, во-вторых, я был чрезвычайно неприятно удивлен, что меня не предупредили. Немедленно, я пошел выяснить, в чем дело. Ко мне явился немецкий офицер из «Оберкомандо» и сообщил, что часть эта неофициальная, что они никаких сведений об ее существовании не имели, но что одновременно с этим, по имеющимся у них сведениям, в полку идет пропаганда против меня. Я вызвал Бутенко, он так распинался за свой полк, что в результате, не желая, чтобы мой престиж так подрывался немцами, и с другой стороны, допуская, что немцы были и правы (необходимо заметить, что сведения, которые они получали, были всегда очень точны), я, сговорившись с немцами, послал Туда смешанную комиссию из немецких и украинских офицеров для производства подробного расследования. Через некоторое время выяснилось, что наряду с неподходящим элементом, который немедленно был удален из полка, остальная часть людей представляла из себя хороший материал, но что снаряжение и обмундирование — ниже всякой критики. У меня было малб частей, мне необходимо было увеличить военную мощь всеми возможными средствами. Главным обьектом действий мы имели тогда большевиков, а эта часть для борьбы с ними представляла хороший материал. Решено было, что часть будет приведена в порядок вновь назначаемым командиром, а старого, мало деятельного, уберут. Когда все будет в порядке, я им сделаю смотр, и тогда они присягнут Украине и Гетману и я их переведу в военное министерство. Но время шло, а я все не получал рапорта о приведении части в полный порядок. Наконец, уже в конце октября мне было донесено, что там всего человек 200 пригодны, все остальные не годятся.

Я никак не могу понять, что Бутенко хотел провести. Ятю допускаю мысли, что Бутенко вел двойную игру, думаю, что он был в руках этих щирых украинцев, которые на всякий случай готовили себе камень за пазухой, чтобы в удобный момент выступить против, меня. Я думаю, что это было так, ввиду того, что у Бутенко было еще другое увлечение в том же роде. Он непременно хотел иметь собственную полицию на железной дороге. Совет министров, и в особенности министр внутренних дел, этого ни за что не хотел. Я, не будучи достаточно знаком с этим вопросом, старался изучить его прежде, нежели принять сторону Бутенко или министерства внутренних дел. В результате охрана грузов оставалась за министром путей сообщения, для этого ему нужно было иметь свою охрану, а вся полицейская служба находилась в ведении министра внутренних дел. Бутенко в этом деле был удивительно настойчив, для него этот вопрос был одним из краеугольных камней его министерской политики. Он набрал себе в эти части всевозможных офицеров и генералов, даже таких, которые далеко не славились своей репутацией в смысле подходящих нам политических убеждений. Я, вероятно, виноват в том, что категорически не потребовал их удаления. но Бутенко, с которым я делал переворот, сам далеко не крайний в своих убеждениях, мне казался человеком, не способным замышлять что-либо против Гетманства. Я и до сих пор не имею данных этому поверить, но факт тот, что вся организация Бутенка, действительно, как и предполагалось, пошла против меня в дни восстания Петлюры. Трудно им было и не пойти, так как я резко изменил курс политики, а они все были самостийники. Безусловно, что Бутенко просто поддался лести: все его называли «наш батько — министр», он и решил, что действительно он им батько, а потом ему долго пришлось отказываться от своих же сынков, пока его не схватили.

Я против всех этих господ генералов и офицеров, служивших у Бутенко, ровно не питаю никакой злобы за то, что они выступили против меня. Они своих убеждений не выказывали, но генерал Осецкий принадлежит к разряду того же генерала Грекова, о котором я писал выше и к которому, вероятно, еще придется вернуться. Этот человек был у меня и умолял его оставить, уверял и клялся в своей лояльности и т. д. Если такой способ действий недопустим вообще, то генералу и подавно. Я искренно скорблю, что у нас в армии могли быть такие генералы, которые так низко пали в нравственном отношении. В общем, конечно, верно одно, что и меня, и моих министров судили очень строго.

Но нельзя не признать, что с первых дней вступления нового правительства, хотя бы в железнодорожном вопросе, сразу почувствовалось значительное упорядочение всего дела. Пассажирские поезда были восстановлены и функционировали правильно, товарное движение значительно увеличилось, вопрос со служащими стал на правильный путь. Хотя и плохо, но мастерские начали снова работать, высшее железнодорожное начальство сразу заняло подобающее ему место, хотя оставленные временно Бутенком комиссары, о которых я писал, и мешали работать. Редко какому-нибудь правительству приходилось работать при такой постоянной злой критике, каковая почему-то особенно развилась в Киеве. Главными критиками были приезжие. Картина такая: приезжает измученный человек из коммунистического рая на Украину, обыкновенно о нем предварительно велась большая переписка с датскими или немецкими посланниками в Петрограде или Москве. Он бомбардировал меня письмами, а я с соответствующими приписками с просьбой о том, чтобы помогли его выпуску из Совдепии, посылал эти прошения в министерство иностранных дел для немедленного ходатайствовать о пропуске. Специально для разбора этих просьб у меня были назначены особые часы, так как по многим просьбам мне приходилось писать лично. По приезде человек молчит, спит, пьет и ест — это первая стадия. Вторая — хвалит-, находит, что Украина прелесть, и язык такой благозвучный, и климат хорош, и Киев красив, и правительство хорошее, все разумно — одним словом, рай! За это время он успевает кой-кого повидать из раньше приехавших и вот, так недели через две, входит в третью фазу. Еще весел и любезен, находит, что все хорошо, но вот он ездил на извозчиках, они уж очень плохи, и мостовая местами неважна, почему это держат таких градоначальников. «Да позвольте, говоришь ему, Вы вспомните, что в Совдепии было, мы ведь всего месяца два как работаем, разве можно теперь думать об извозчиках и мостовых, благодарите Бога, что Вы Живы». — «Так-то так, но все же», — уходит и на Довольно долгий срок. Я уже понимал, что для него наступила четвертая фаза. Обыкновенно он уже не приходит на дом, а его встречаешь или на улице, или же где-нибудь } театре. Прекрасно Одетый, сытый, румяный и чрезвычайно важный. — «Знаете Вы, что я Вам Скажу, Ваша Украина вздор, Пе имеет никаких данных для Существования, несомненно, что все это будет уничтожено, нужно творить единую нераздельную Россию, да и украинцев никаких нет, это все выдумка Немцев. Потом, знаете, ну почему это в правительстве держать таких людей», — и пошла критика, и критика без конца. Кончалось обыкновенно тем, что он заявлял, что он очень занят, так как заседает в таком-то и таком-то центральном комитете, где они уже имеют вполне Определенные взгляды держав Согласия о будущей их политике в России и что ему нужно спешить, так как иначе он опоздает. Чтобы — остаться уже в роли беспристрастного наблюдателя, нужно указать ещё на другую категорию приезжих, которые из третьего фазиса Не переходили в четвертый, а находили утешение или в бешеной спекуляции, или же делались постоянными заседателями всяких «Би-ба-бо», «Шато де флер» и других подобных заведений, которые в Киеве, несмотря на периодические гонепия'.'когорым они подвергались министерством внутренних дел, к сожалению, всегда процветали. Но, к сожалению, количество приезжих, посвящающих себя критике или спекуляции, во Много раз превосходило количество безобидных забулдыг, которые старились' наверстать безвозвратно потерянное время для кутежей в Совдепии. Все это для действующих в правительстве лиц было иногда неприятно, так как и без того было трудно, а критиковавшие люди были иногда люди с именами, которые, хотя и наступил новый режим, все-таки имели свой, казалось, удельный вес.