Быть никем. Теория самомоделирования субъективности - Томас Метцингер

она съела семь восьмых порции, - но если она чувствует себя особенно голодной или одержимой, она может сделать третий оборот и получить еще шестнадцатую часть своей порции (оставив, конечно, оставшуюся шестнадцатую, левую шестнадцатую, на своей тарелке). "Это абсурд, - говорит она, - я чувствую себя как стрела Зенона - я никогда не попаду туда. Это может выглядеть смешно, но в данных обстоятельствах что еще я могу сделать". (Sacks 1998, p. 78)

Пациенты с гемивниманием или экстинкцией левого полушария не испытывают сознательного разрыва доступного ментального содержания в перспективе от первого лица. Но насколько она очевидна на самом деле? Вы сейчас, когда читаете это, осознанно переживаете драматическую неполноту своей собственной визуальной модели мира? Осознанно ли вы ощущаете простор небытия за своей головой? Многие великие философы сознания традиционно, дойдя до этого момента, подчеркивали, что отсутствие информации - это не то же самое, что информация об отсутствии (см., например, Franz Brentano ([1874] 1973, p. 165f.) и Daniel Dennett: "...отсутствие представления - это не то же самое, что представление отсутствия. А репрезентация присутствия - это не то же самое, что присутствие репрезентации" [Dennett 1991, p. 359]). Патриция Черчланд отметила, как все мы наивно полагаем, что визуальное сознание не ограничено никакими пространственными ограничениями (P.S. Churchland 1988, p. 289); если мы визуально сознательны, то мы просто визуально сознательны. Мы не переживаем явно нерепрезентируемую часть мира за спиной как феноменальную дыру в нашей субъективной модели реальности. Однако сегодня стало технологически возможным создавать явные, ограниченные дыры в визуальной модели мира. Искусственные скотомы могут быть созданы путем подавления определенных областей зрительной коры с помощью транскраниальной магнитной стимуляции (см. Kamitami and Shimojo 1999; Morgan 1999). Но для нас это обычно не так, потому что отсутствие информации представлено лишь неявно. Как и для многих пациентов с игнорированием, мир кажется нам полным, несмотря на этот очевидный дефицит.

Описанный выше патологический пример интересен с философской точки зрения, поскольку, во-первых, он показывает, что расширенное пространственное ограничение феноменальной модели мира не обязательно должно сопровождаться осознанием этого дефицита (Bisiach 1988; см. также раздел 7.2.1). Случаи игнорирования и неосознания дефицита проливают важный свет на ограничение 7, ограничение прозрачности, для феноменальной модели реальности. Значительные части этой модели могут исчезнуть, став функционально недоступными; они просто перестают существовать, и в таких ситуациях инициирование интроспективного, исследовательского или самоисследовательского поведения становится очень трудным для систем вроде нас - потому что, так сказать, оно предполагает невозможную ситуацию. Как система может искать то, что не является частью реальности, даже не является частью возможной реальности? Еще один интересный момент - пациенты с игнорированием не способны даже генерировать феноменальные симуляции, то есть предполагаемые репрезентации возможных положений дел или возможного перцептивного опыта в игнорируемой части их мира. Таким образом, одностороннее игнорирование нельзя просто свести к расстройству, ограниченному "механизмом ввода-вывода организма" (Bisiach and Luzzatti 1978, p. 132). Должны играть роль и не связанные со стимулами аспекты репрезентативной архитектуры. В этот момент мы также видим, как связаны между собой феномен эмпирической прозрачности и философская концепция эпистемической прозрачности: Фундаментальное предположение Декарта о том, что я не могу ошибаться относительно содержимого моего собственного разума, оказывается эмпирически ложным. Важной особенностью человеческого сознательного опыта (и центральным ограничением для любой правдоподобной философской теории) является то, что незаметные и неощутимые потери ментального содержания могут, в принципе, произойти в любой момент. Это особенно очевидно на примере нейропсихологических исследований анозогнозии, к которым мы вернемся в главе 7 (краткие примеры сосуществования эпистемической непрозрачности и феноменальной прозрачности см. в разделах 7.2.1, 7.2.2, 7.2.3.3 и 7.2.4, в частности). Как показывает феномен пренебрежения, не только наш разум как таковой, но и наша феноменальная модель мира характеризуется значительной степенью уязвимости (Bisiach, Luzzatti, and Perani 1979, p. 615 f.).

Важно отметить, что ни пренебрежение, ни внимание не являются единым теоретическим объектом. Как отмечают Халлиган и Маршалл (Halligan and Marshall, 1998), в большинстве исследований, посвященных пренебрежению, изучались оставшиеся после дефицита способности пациентов, но лишь в редких случаях ставился вопрос о самом зрительном опыте. Как указывалось выше, важной феноменологической особенностью пренебрежения является отсутствие намеренного игнорирования пациентом левой части пространства. Эта часть пространства просто не существует. В стандартных ситуациях то же самое происходит и с симулятивным пространством, доступным пациенту, страдающему игнорированием. Обычно такие пациенты даже не в состоянии представить себе эту часть мира (Bisiach and Luzzatti 1978; см. также Bisiach, Capitani, Luzzatti, and Perani 1981). Отрицание информации не удовлетворяет ограничению 8, ограничению автономной активации. Одно из интересных предложений состоит в том, что игнорирование может быть потерей важных частей функциональной архитектуры, обеспечивающей то, что я здесь сформулировал как ограничение свернутого холизма (ограничение 4, раздел 3.2.4), а именно, в терминах разделения процессов связывания. Критические процессы связывания реализуются теми аттенционными механизмами, которые необходимы для интеграции глобальных и локальных механизмов обработки, коактивируя глобальные и локальные формы репрезентативного содержания. Игнорируемый феноменальный контент не только теряет глобальную доступность в смысле исчезновения из восприятия и перестает быть элементом текущего окна присутствия, но и не имеет шансов на автономную активацию (ограничение 8): он исчезает из памяти, а также из пространства предполагаемого воображения. Если функциональная гипотеза Халлигана и Маршалла указывает в правильном направлении, то пациенты, страдающие пренебрежением, могут испытывать трудности не с формированием глобальной репрезентации мира как таковой, а с возвращением от сфокусированной, локальной обработки к исходной глобальной репрезентации, формирующей фоновую модель. Они теряют "нулевой мир". Поскольку им не хватает способности интегрировать сцену и поскольку явное феноменальное переживание отсутствия, как уже говорилось, невозможно, фокус внимания не может вернуться из правосторонней половины мира. Поэтому пациент, возможно, утратил способность позволить своему зрительному вниманию блуждать без потери имплицитной системы пространственных отношений, формирующей основу для упорядоченной генерации глобально доступного феноменального содержания (Halligan and Marshall, p. 377). Изучение игнорирования, по-видимому, показывает, что для таких систем, как мы, явное, глобально доступное представление отсутствия может быть необходимым для того, чтобы сделать потери любого рода функционально доступными для нас.

В самом начале я утверждал, что пациент с игнорированием теряет не понятие "лево". Однако в некоторых случаях тяжелого игнорирования может оказаться, что информация о левой стороне мира пациента не только недоступна для сознательного внимания высокого уровня, но и стала действительно когнитивно недоступной для пространственных рассуждений (см. также Bisiach et al. 1979, p. 614). Один из аспектов когнитивной недоступности заключается в том, что больше не может быть сформировано никаких ожиданий, что исключает поиск определенных классов решений. Другой заключается в том,