Император вынимает меч - Дмитрий Колосов

— Круши! — подбадривал центурион, с восторгом отмечая, что они вырвались дальше всего прочего строя. — Бей!

Клеон с размаху переломил меч о шлем врага, который рухнул оглушенный. Гигант растерянно уставился на зажатый в кулаке обломок, и в этот миг бородатый офииер-пуниец рубанул Клеона по плечу. Вскрикнув, Клеон попятился. Пуниец замахнулся вновь, но удар отразил подоспевший Ганурий. Точным выпадом центурион вогнал клинок промеж ребер врага. Вогнал, исторг ликующий рык, потянул обратно, но выдернуть не успел. Здоровяк-бруттиец ударил Ганурия сверху, развалив шлем вместе с головой. Бримир ударил бруттийца над щитом в шею, успев отразить выпад другого врага. И в этот миг еще один неприятель вонзил копье в грудь Клеона. Гигант всхлипнул и осел наземь. Ему не суждено было выкупить мать и вернуться на родину — в Акарнанию.

С бешеным криком Бримир ворвался в строй врагов, нанося беспорядочные удары. Товарищи по манипуле бросились вслед за ним. Карфагеняне попятились и побежали. Подоспевшая на подмогу вторая линия была сметена первой, и толпы беглецов бросились к лагерю. Здесь сражение возобновилось, но римлян уже было не остановить. Вчерашние новобранцы без устали секли врагов, в спину которым ударили пленные, завладевшие в суматохе оружием. Разгром был полный. Из двадцатитысячной рати Ганнона спаслась бегством едва ли десятая часть. Сам карфагенский генерал вырвался из боя с десятком нумидийцев.

Уже темнело, когда римляне, в их числе и Бримир, вернулись к месту первой схватки. После долгих поисков галл нашел тела своих друзей. Они лежали рядом. Лицом к лицу — громадный Клеон и тщедушный Ганурий, бывший раб и квирит. Один из них получил свободу, другой подтвердил свое право обладать ею; и оба обрели смерть.

Бримир лично выкопал могилу сразу для двоих. А на следующий день победители вошли в Беневент, где горожане дали пир в их честь. Скинув темные туники и облачившись в белые колпаки,[73] волоны возлежали на ложах, а благодарные горожане прислуживали им. И консул пил и ел вместе с вчерашними рабами, и позже, после войны приказал отобразить это знаменательное зрелище на картине, какую римляне повесили в назидание потомкам в храме Свободы.

А через день Гракх повел свое поредевшее войско к новым битвам. И одной из манипул одного из легионов командовал бывший раб, а отныне свободный человек Бримир…

8.3

Это была странная война, странная потому, что не поддается здравому объяснению непобедимость римлян…

Так уж сложилось, судьба назначила Иберии участь семейного предприятия. Сначала эту страну покоряли полководцы из рода Барки, когда же римляне решили, наконец, обратить свой взор на Пиренеи, вести войну здесь они поручили братьям Сципионам.

— Разорить царство Баркидов, значит заставить Ганнибала повернуть через Альпы! — объявил сенат.

Уже в год Тразимена у устья Ибера объявился римский флот с армией Гнея Корнелия Сципиона. Сципион немедля начал войну против карфагенян и союзных им иберских племен. Он имел приказ не только не допустить приход в Италию новых карфагенских армий, но и исключить формирование здесь подкреплений для Ганнибала. Иберы, столь нестойкие под знаменами собственных вождей, становились грозной силой под началом Пунийца. Сенат принял мудрое решение превратить Иберию в клокочущий котел, в каком вода и огонь пожирали бы сами себя. Иберы желали воевать — пусть, но только в родной стране! Это стоило армии, ибо в противном случае римлянам бы пришлось выставлять эту армию в Италии, и, скорей, не одну.

— Затвори Ибер! — приказал Публий Сципион брату, которого назначил своим легатом. Рана мешала Публию как подобает командовать войском, и потому первым в борьбу должен был вступить Гней.

И Гней не подвел. Этот насмешник и хвастун действовал с таким напором, что Гасдрубал, сын Барки, растерялся. Покуда он собирал силы для отпора римлянам, те заключили союз с кельтиберами, сокрушительной волной обрушившимися на владения карфагенян. Гасдрубал был дважды бит варварами, и на время оставил Сципиона в покое, что было ошибкой, ибо в устье Ибера наконец объявился старший Корнелий, высаливший на берег пятьдесят манипул испытанных воинов.

Публий был воякой более авторитетным, нежели брат, и дела римлян — и без того неплохие — пошли в гору. Сколько приобретал Ганнибал в Италии, столько же, больше того же его брат Гасдрубал терял в Иберии. К зиме карфагеняне лишились контроля над многими землями, что столько лет завоевывали сначала Гамилькар, а потом и его преемники.

В год Канн война в Иберии продолжалась под знаком превосходства римского оружия. Гасдрубал, полководец отважный и далеко не бездарный, но много уступавший старшему брату, едва успевал обороняться от быстрых рейдов римлян и вылазок союзных им иберов. К тому же Карфагенский Совет приказал ему идти в Италию на соединение с Ганнибалом. Гасдрубал пытался образумить суффетов.

— Если вы желаете передать всю Иберию под власть римлян, я отправлюсь в Италию! — передал он через гонца.

Совет решил, что Италия важнее Иберии и приказал вести войско к Ганнибалу. Гасдрубал повел полки к Иберу, где его уже поджидали Сципионы. Карфагенян было раза в три больше и…

Победа досталась римлянам. Гасдрубал потерпел сокрушительное поражение. Африканцы, столь доблестно воевавшие под знаменами Ганнибала, проявили себя отъявленными трусами. Нумидийцы и мавританцы обратились в бегство после первого же натиска римлян, увлекши за собой и слонов, иберы сражались, словно сонные мухи, и побежали следом за конницей, оказавшихся более упорными ливийцев римляне попросту перерезали. Гасдрубал едва сумел уйти с заваленного трупами поля битвы.

Иберия была почти потеряна, но тут очень кстати подоспели Канны.

— Рим повержен, — решили суффеты. — Теперь нужно обрубить щупальца, раскиданные Римом.

Ганнибал, требовавший подкреплений, напрасно ждал их. Гасдрубал, на подкрепления не рассчитывавший, получил в подмогу армию брата Магона. К лету 611 года от основания Карфагена[74] уже три пунийские армии единым фронтом выступили против римлян, испытывавших нужду в людях, оружии, припасах, деньгах. Карфагенян было тысяч под шестьдесят, римлян — вчетверо меньше. Гасдрубал, Магон и Гасдрубал, сын Гисгона не сомневались в победе, но вновь потерпели поражение. Сначала под Илитургисом, а потом и под Интибилисом. Жалкие остатки трех армий разбрелись в разные стороны, иберские племена слали в лагерь Сципионов гонцов с выражением преданности Риму.

Сципионы донесли сенату, что Иберия в их руках. В их, но…

Если Рим умел отращивать новые головы, подобно бессмертной гидре, то Баркиды в Иберии обладали той же способностью. Весной будущего года Гасдрубал и Магон Баркиды и прибывший к ним на подмогу Гасдрубал, сын Гискона имели под своим началом новую армию, такую же многочисленную, что и предыдущие. И римлянам приходилось все начинать сначала. Все сначала…

— Все сначала, и нет тому конца! — пробормотал Публий Сципион.

Он только что привел свои легионы к Белой Крепости и теперь прикидывал, как бы половчей разгромить войско Баркидов, обосновавшееся здесь после жестокой резни, учиненной карфагенянами иберским племенам, перешедшим на сторону римлян. Годы суровых испытаний, полных долгих маршей и сражений, не прошли для патриция без следа. Он постарел, исхудавшее лицо бороздили глубокие морщины, голова была почти сплошь седой. Нога, пораненная вражеским дротиком, плохо сгибалась, сырыми ночами побаливала спина. Сципион вздохнул и тронул каурого жеребца.

— Поднимемся туда! — приказал он стоявшему рядом легату Фонтею, указывая на холм, господствовавший над равниной. Легат махнул рукой выстроившимся позади всадникам — турме телохранителей.

Кони резво взяли с места и поскакали вверх по склону. Брызнула земля, перемешанная с сожженной солнцем травой. Вот и вершина. Сципион остановил коня и принялся разглядывать видневшийся вдалеке неприятельский лагерь. Судя по его размерам, Баркиды имели под своим началом десятки тысяч бойцов, ибо число палаток не поддавалось исчислению, а параллельно главной тянулись еще две вспомогательные улицы.

В лагере шло непрерывное движение: сновали люди, неторопливой трусцой скакали всадники, на отгороженной площадке подле форума виднелись слоны, возле которых суетились погонщики. Сципион помедлил, словно желая почетче запечатлеть в памяти эту картину, а затем тронул коня. Но не успел тот сделать и пары шагов, как воздух прорезал дикий визг. Из ложбины, рассекавшей правый бок холма, показались всадники-нумидийцы. Яркие накидки хищными крыльями вились за их спинами, по легким шлемам перекатывались солнечные зайчики.

Засада! Сопровождавшие Сципиона всадники разом обнажили оружие, окружая своего полководца. Трое по знаку Фонтея бросились вниз — за выручкой. А потом все потонуло в диком визге, топоте копыт и глухих ударах дротиков. Нумидийцы швыряли свое смертоносное оружие на полном скаку с тридцати шагов, точно поражая цель. Счастлив тот, кто успевал подставить шит; но это удавалось не каждому. Трое или четверо римлян вывалились из седел, рухнули и несколько коней, а один, взбесившийся от боли, бросился, взбрыкивая задними ногами, вниз по склону, унося прочь кричащего всадника.