Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

вчера. В тот же день ему и остальным, отставшим от поездов, выдали сухой паек на два дня и отправили на пересыльный пункт. Оттуда, уже с красноармейской книжкой, он попал в военный лагерь. А еще через месяц рядовой Ахмедов ехал в действующую армию. На фронт.

4

Было солнечно, тепло, очень хотелось снять сумку с противогазом и расстегнуть шинель, но Пауль не делал этого и терпеливо трясся в кузове машины: надо приехать собранным, подтянутым. А то подумают, что тюха он, приставят к кухне и всю войну около котла и провоюешь. Нет, он по-настоящему должен воевать, иначе ему никак нельзя…

Распределение шло быстро. Прибывшие для пополнения один за другим передавались командирам расчетов. Когда Пауль остался один и уже подумал: «Всё, на кухню», капитан сказал высокому старшему сержанту с крупными чертами лица:

— Надькин, азербайджанец есть у тебя?

— Нету, товарищ капитан, — ответил тот.

— Ну вот, специально для тебя привез. Чтоб твой интернационал поддержать. Получай рядового Ахмедова.

— Ну, спасибо, товарищ капитан! Азербайджанцев у нас еще не было. — Старший сержант с улыбкой кивнул Паулю: — Пошли, Ахмедов, с расчетом знакомиться.

Минометный расчет Надькина и правда оказался подобранным будто специально. Сам Надькин, командир, был мордвин; наводчик Вася Шпагин — русский; подносчиками были пожилой украинец Шендеренко и белорус Пинчук.

— Наш новый заряжающий, — представил Пауля Надькин. — Ахмедов Али Ахмедович, азербайджанец. Прошу любить и жаловать.

Шендеренко обрадованно засмеялся:

— Це добре! Такых ще не було у нас. Та ще з такыми вусами! — При этих словах Пауль смущенно погладил свои короткие усики, которые начал отращивать в учебном лагере. — Як у батька. Добрый, чую, козак будэ батько Ахмедыч!

Пинчук, пожав руку Паулю, молча улыбнулся. А совсем молоденький, с круглым детским лицом Вася Шпагин серьезно и строго произнес: «Василий».

С этого дня Пауль и стал батькой Ахмедычем или просто Ахмедычем…

Растерянно улыбаясь, смотрел он на все вокруг. Неужели ему удалось-таки добраться до фронта? Неужели он теперь солдат, настоящий солдат, такой же, как все эти люди? Как добродушный Шендеренко, как серьезный, скупо улыбающийся Пинчук, как старательно хмурящийся Вася, тщетно пытающийся выглядеть взрослым? И карабин у него настоящий, как у всех? И как все, он может теперь стрелять, драться в бою? Неужели позади, навсегда позади тревожные ночи после побега и мучительные переживания на той станции? А было ли это вообще? Не услышал ли он все это от кого-то другого? Ведь не может быть так, чтобы… Нет, не может. И не было так. Все это осталось в прошлом, все это было с другим человеком — с Паулем Шмидтом. А то, что происходит сейчас, это происходит с ним, с Ахмедовым Али Ахмедовичем. И — забыть о прошлом, забыть о Шмидте. У него, Ахмедова, не было в прошлом ничего. Это было у его друга, нет, у его знакомого из соседнего села, Пауля Шмидта, который в начале войны куда-то исчез. А он, Али Ахмедов, без всяких происшествий попал сюда на фронт, он — солдат, и все у него хорошо, а значит, надо расслабиться, успокоиться и радоваться всему вокруг…

Минометы, снарядные ящики, окопы — да, все вроде настоящее, все, как и должно быть на фронте. Только почему его не покидает чувство, будто чего-то недостает, будто это еще не совсем фронт и что до настоящего фронта он еще не добрался? И что должно быть еще что-то, чтобы он ощутил наконец, что больше никуда ему идти не надо?

Пауль еще раз обвел все глазами и понял, в чем дело. Слишком мирно, слишком буднично было вокруг: чисто, аккуратно тянулись траншеи с желтыми глиняными стенами и черным кантом земли вверху, с бруствером, обложенным дерном, на котором пожелтевшая сухая трава гнулась под слабым ветерком; мирно стояли минометы — Пауль погладил их — с теплыми стволами; перебрасываясь шутками, подтрунивая друг над другом, хлебали щи солдаты. И ласково грело осеннее солнышко, даже летели откуда-то длинные блестящие нити паутины. Прямо как в учебном лагере. Нет, еще спокойнее: там было постоянное напряжение, ожидание команды, а тут все какие-то расслабленные, размягченные.

Не таким представлял он себе фронт! На фронте, думал он, должно грохотать, должны рваться снаряды, должны свистеть пули, должны быть раненые. Ну, после боя может быть и тихо, но только на время, пока подготовишься к новому бою. Да, должен быть бой, чтобы он окончательно почувствовал себя на фронте и успокоился.

Пауль доел первую свою фронтовую кашу, поглядел, как другие чисто облизали ложки и сунули за голенище, и тоже облизал свою ложку и с бывалым видом сунул за голенище.

— Василь, как бы насчет чая? — сказал Пинчук.

Вася Шпагин усердно драил котелок и даже головы не повернул. Его мальчишеское лицо было серьезно.

— Будет, вчера ходил, — пробормотал он недовольно.

Пауль заметил, как все улыбнулись.

— Ну, Васыль, сьогодни воны вже не таки боязлыви, — добродушно сказал Шендеренко.

— Не пойду, — все так же мрачно отрезал Вася.

— Ах ты, господи, — закряхтел, вставая, Пинчук. — Ну, мне, штоль, идти, а? Василь! Не стыдно? Ведь самый молодой! Или, может, хочешь, чтоб батька Ахмедыч пошел, чаю тебе принес? Так ведь он наш гость сегодня. Да и не знают его еще, могут не дать. Ну возьми мой котелок, если боишься.

— Свой есть, — сказал сердито Вася.

— Сходи в самом деле, Василий, — вмешался Надькин. — Пусть увидит, что зря он вчера погорячился.

Вася молчал, тщательно обтирая котелок концом полотенца.

— Ну ладно уж, схожу, — сказал он наконец, внимательно осмотрев со всех сторон котелок. — Схожу! Ух… — беззлобно ругнулся он и неуклюже, вразвалку пошел, помахивая котелком и хлопая широкими голенищами сапог.

— Старшина его вчера обидел, — улыбаясь, объяснил Надькин Паулю. — Котелок у него проверил, нашел что-то там, травинка прилипла, что ли, размахнулся и забросил его аж в четвертый расчет. Те сидели как раз обедали. Когда звякнуло об миномет, кто-то с испугу крикнул: «Ложись!», ну, все и упали на землю. А взрыва нет. Посмотрели, а это котелок. Разозлились, что из-за него щи свои расплескали, набили его глиной — да дальше… Вот Вася и не хотел сегодня идти за чаем, боялся, как бы опять… Ну ничего, сегодня-то он его надраил…

Да, все было слишком мирным. Нужен был бой, чтобы тревоги оставили Пауля.

Ждать этого боя пришлось недолго.

Их подняли в пять утра. Было еще темно, когда сзади тяжело забухали пушки, а далеко впереди беззвучно в начавшемся грохоте стали возникать и гаснуть красноватые кусты частых взрывов. Вскоре и Надькин крикнул «Огонь!», и Пауль осторожно опустил свою первую предназначенную для