Роковое наследство - Поль Феваль

– Подзорная труба поможет Ирен вновь обрести здоровье и душевный покой. Со временем ты и сам поймешь, что ей предстоит выбор между распутником, чьи визиты к ней ставят под угрозу ее честь и репутацию и прогнать которого ей мешает лишь детская привязанность да еще клятвы, что заставил ее дать отец, – она находилась тогда в том нежном возрасте, когда ребенок еще не способен отвечать за свои поступки, – и человеком богатым, происходящим из древнего знатного рода, желающим сделать ее своей законной супругой и сулящим ей блестящее будущее, то есть – мной!

Ну, что бы ты сказала на это, Леокадия?

– Что ты спрашиваешь меня, балбес? – проворчала Леокадия. – Я-то тут при чем? Ну же, рассказывай дальше!

– Прошу прощения, сударыня, – радостно вскричал Эшалот, придя в полный восторг. – Ваше не слишком любезное обращение со мной свидетельствует о том, что выи в самом деле взволнованы и мой рассказ вас всерьез увлек. Итак, я продолжаю.

Желая нашей юной вышивальщице только добра, я согласился взять предложенные мне сто франков. Тогда господин Мора установил трубу на подставке посреди комнаты и направил ее в сторону открытого окна, выходящего на кладбище.

– Смотрите внимательнее, – приказал он. – Из окна Ирен открывается тот же вид, что и отсюда. Гляди, вон там справа, в конце кладбища растут два высоких платана. Поверни трубу ко второму, тому, что повыше, чтобы можно было хорошо рассмотреть дом, белеющий вдалеке. Ну-ка, попробуй заглянуть в окуляр.

Я стал настраивать трубу. Белый дом этот стоит у самого Булонского леса в конце улицы Волер.

– Ну, и что же ты видишь? – спросил мой патрон.

– Фасад с закрытыми ставнями, – ответил я. – А дом-то, небось, приносит хозяину неплохой доход.

– Хватит болтать, рассказывай, что ты видишь.

– Теперь я вижу маленький красный домик. Он весь утопает в зелени. Это скорее сторожка, в таких живут во время жатвы.

– Ставни в нем тоже закрыты?

– В нем только одно окно, высокое и узкое, и выходит оно на деревянную резную галерею... Постойте-ка, я вижу даму... Довольно хорошенькая, только очень уж у нее большое декольте. Она курит, а курение не к лицу представительницам слабого пола...

– Вот и все, что от тебя требовалось, – прервал патрон мою болтовню. – Как видишь, дело нехитрое. Теперь от > тебя зависит покой и счастье прекрасной Ирен, не говоря уж о моем благополучии. Слушай и запоминай: я сейчас ухожу по одному очень важному делу, а ты останешься здесь за хозяина. В буфете есть вино и холодная говядина, поешь, я разрешаю. В общем, ешь, пей, кури в свое удовольствие, чувствуй себя как дома. Неровно через час взгляни в подзорную трубу – и тебе станет ясно, почему я хочу, чтобы моя дорогая Ирен увидела то, что увидишь ты.

Прощай.

Он ушел. Я, конечно же, воспользовался его любезностью и наскоро перекусил холодным мясом, запивая его старым добрым вином. А потом набил себе трубку его табаком – отменным, надо сказать, табачком – и закурил.

Я сидел перед открытым окном, и до меня долетала чудесная песенка прекрасной Ирен: девушка, сидя за работой, всегда пела. Чудное дитя! И я думал о том, как же это славно – заработать сто франков, радея о благополучии и счастье такого чарующего создания.

Время от времени я поглядывал в подзорную трубу. Забавное занятие. Девица вскоре докурила папироску и принялась за ликеры и пирожные. Ну, скажу я тебе, зрелище! Потом она стала призывно махать руками, и к ней тотчас же поднялись трое офицеров-артиллеристов, которые принялись без всяких церемоний обнимать за талию... Ну, хватит об этом. Ты и так наверняка догадалась, что это за дама, можно и не уточнять. Пусть я большой грешник, однако же надо отдать мне должное: в нравственном отношении я безупречен. В трубу я больше не смотрел: боялся оскорбить свою стыдливость. Довольно долго я предавался размышлениям в глубоком хозяйском кресле, но вот прозвонили часы, и я понял, что час прошел. Я встал и в последний раз поглядел в подзорную трубу. Декорации переменились. Не было уже ни бутылок, ни стаканчиков, ни папирос, ни офицеров; Девица сидела в своей гостиной неподалеку от окна, и вид у нее при этом был преважный. А перед ней на коленях стоял красивый молодой человек, и я сразу подумал: «Где-то я уже встречал этого дурачка!» Там явно происходило объяснение в любви, и участники сценки заставляли вспомнить о бронзовых фигурках, которые частенько украшают каминные часы. Любопытно подглядывать вот так издалека. Я чуть было не забыл, для чего я здесь. А говорят, в Англии изобрели такие трубы, что можно даже увидеть лунных жителей! Но это к делу не относится. Внезапно я опомнился. Приглядевшись повнимательнее, я узнал в молодом человеке господина Ренье!

Я был потрясен. Такого я никак не ожидал. Выходит, господин Мора сказал мне правду, и Ренье и впрямь мерзавец, обманывающий несчастную Ирен! А она, бедная, все вышивает и поет себе какую-то песенку, ни о чем не подозревая... Гнев воспламенил меня. Я и думать забыл о ста франках. Я хотел одного: предупредить девушку, пока не поздно, спасти ее! Согласись, при таких обстоятельствах это было вполне естественным желанием. Через мгновение я был у ее двери и стучал что есть силы.

– Кто там?

– Это я, Эшалот! Ваш сосед из мансарды. Я должен показать вам одну любопытную штуку, – говорю я.

Она сейчас же отворила дверь, так что, Как видишь, не зря мой патрон велел мне улыбаться и приветливо здороваться с ней при каждой встрече. Такие, как господин Мора, прежде чем нанести удар, продумают все до малейшей подробности, ничего не упустят из виду. Их замыслы столь тщательно отделаны, что напоминают изящную лепнину Пале-Рояля.

– Что вам угодно, любезнейший господин Эшалот? – спросила Ирен, глядя на меня своими огромными светлыми глазами. Она улыбалась, но в улыбке ее все же сквозило высокомерие. Сама знаешь, она очень смахивает на какую-нибудь знатную даму. На миг я растерялся, но только на миг. Меня ободрила мысль, что я действую ради ее блага.

– Сейчас я принесу вам одну вещь, – сказал я, – и вы кое-что увидите...

Я бросился в комнату господина Мора и тотчас же вернулся с идеально настроенной трубой. Я установил ее не подставке возле окна. Пока я возился с ней, услышал, как юная Ирен прошептала:

– Бедняга! Да он, верно, помешался!

Взглянув в сторону сторожки, я был несколько удивлен тем, что девица и господин Ренье так и застыли в прежних позах, словно играли в живые картины. Но понимаешь ли, я слишком волновался тогда и уже ничего не соображал. Я обернулся к прекрасной Ирен и проговорил:

– Поглядите, помешался ли я.

Она нехотя взглянула в трубу, мгновенно все поняла и страшно побледнела. Я видел, что по всему ее телу пробежала дрожь. Мне показалось, что она вот-вот упадет в обморок, и я уже задавал себе вопрос: «А может, она всё-таки любит господина Ренье?» Но когда она посмотрела на меня, лицо ее было спокойным и холодным, как лицо мраморной статуи.