Ловушка. Форс-мажор - Андрей Константинов

– …На самом деле за Кострому – это факт общеизвестный. А вот скажи, Ванька, знаешь ли ты, что у географического названия «Кемь» имеется и другая этимология?

– Имеется… чего? – переспросил у Михалевой уже порядком закосевший Лямка.

– Эх ты, Кемска волость! И чему вас только в ваших разведшколах учат! Так вот: в царские времена всякому несерьезному преступному сброду – воришкам, хулиганью, бродягам и прочим мелким пакостникам – выносился один и тот же судебный вердикт – Кемь. То есть отправить с глаз подальше, в далекую ссылку. Целиком резолюция на приговоре звучала весьма емко: «К ебеней матери!» Но чтобы экономить чернила и время, судейские ограничивались кратким – «Кемь». Круто, правда?

– Круть! – подтвердил Иван.

– Вы бы хоть окно открыли! В Кемь! Накурили так, что в воздухе носок вешать можно, – подал из своего угла голос Козырев, привлекая внимание собравшихся к возвращению своей персоны.

– О, Пашка вернулся… Ты чего так долго ходил?

– Я уже минут пять как вернулся. Просто в дыму да за своими историческими байками вы меня в упор не замечаете.

– Мы тут с Людмилой Васильевной обсуждали вопросы этимологии, – важно пояснил Лямка. – А ты, между прочим, сейчас допустил серьезную этиломо… этимого… этимологическую ошибку. В воздухе вешают не носок, а топор. Почувствуй разницу.

– Извини, нет у меня топора. А носки есть… Ох уж мне эта интеллигенция – сплошное бла-бла. А как задницу от стула оторвать, чтобы помещение проветрить, – фиг. Не царское дело… – проворчал Козырев и полез на подоконник шуровать шпингалетом.

– Пашк, ты мне сигареты-то принес? – вспомнила Михалева.

– А вы мне листочек с продиктованными Илоной фамилиями принесли?

– Ой, точно. На, держи. Здесь две персоны: одна женского, а другая мужеского полу. Но, скорее всего, дамочка в вашем случае не столь интересна.

– Почему вы так думаете?

– Инвалид второй группы, какие-то серьезные проблемы со спиной. В последние годы она и на работе-то появляется раз в квартал, какие уж тут концерты? Скорее всего, ей и билет пригласительный подогнали чисто формально. Из уважения к заслуженно-пожизненному музейному работнику.

– А «заслуженно-пожизненный» – это как? – заинтересовался Паша, спрыгивая с подоконника и подсаживаясь к столу.

– Я ведь тебе что-то такое рассказывала. О том, что с некоторых пор в Эрмитаже практикуется уникальная система хранения коллекций.

– А в чем уникальность?

– В том, что некоторые хранители здесь работают до последнего вздоха. В буквальном смысле слова. Отсюда, как ты понимаешь, возникает целая масса проблем: если человек умирает в должности хранителя, он, естественно, физически не успевает сдать свои коллекции. А, значит, на умершего хранителя теоретически можно списать любые пропажи. Собственно, по этой причине я и не тороплюсь делать какие-то окончательные выводы в отношении несчастного семейства Запольских. Может, они и правда что-то такое из запасников выносили. Но не в таких масштабах, которые вскрылись много позже, уже после смерти хранительницы.

– Дурка какая-то! А куда в таком разе смотрит музейное руководство? Если все и всё понимают?

– Я думаю, руководству это по каким-то причинам выгодно. Потому что подобных случаев в Эрмитаже десятки. Очень пожилые люди месяцами сидят дома, числясь при этом хранителями уникальных коллекций. Многим даже регулярно привозят зарплату прямо на дом. Самое примечательное, что… Стоп! – Людмила Васильевна внезапно замолчала и прислушалась. – Три звонка. Паш, это, между прочим, к тебе.

– Точно. Кого это черти на ночь глядя принесли?

Козырев пихнул ноги в тапки и пошел открывать входную дверь

На пороге стояла… Ольховская.

– Привет! Извини, что я так поздно и без звонка.

– Привет, – кивнул ей Козырев ошарашенно. – Что-то случилось?

– Да нет. Просто только-только из больницы от Саныча еду. Проезжаю, смотрю: дом знакомый. Вот и решила заскочить. Устала за день, как собака. Весь день по этим чертовым редакциям моталась – выходной день, никого, естественно, не найти. Жрать хочу-у-у…

– Ой, так чего ты в дверях-то? Давай, проходи. Между прочим, ты очень вовремя. Мы, собственно, как раз сейчас ужинаем.

– У тебя что, гости? – притормозила Полина.

– Ну да.

– Катя?

– Почему Катя? Людмила Васильевна, соседка, и Лямка.

– Он же должен был сегодня уехать?

– А он, вишь, остался. Решил на недельку задержаться, помочь. А домой нельзя – он со своей Иркой окончательно разругался. Из-за тебя, между прочим. Короче, пошли, – Козырев потянул Ольховскую за руку, – он сам тебе все расскажет. На самом деле, это даже замечательно, что ты заехала. Для вас с Ванькой на завтра специальное задание нарисовалось.

– Какое задание?

– Сработала моя эрмитажная версия. Похоже, напали на след. Ну, идем, что ли?

– Хорошо. Я только спущусь вниз и предупрежу водителя, чтобы он меня полчасика подождал.

С этими словами она поскакала вниз, а Паша в задумчивости почесал репу.

«Не понял. А если бы она его сейчас не предупредила, он бы что, так и уехал один? Времени двенадцатый час… И с чего вдруг она сразу про Катю стала спрашивать?… В общем, фиг поймешь этих баб».

То, что «фиг» – это точно. Козырев переминался на лестнице, ожидая возвращения Полины. И ему даже в голову не могло прийти, что этим вечером сразу две потрясающе красивые девушки, не сговариваясь и действуя независимо друг от друга, строили планы на то, чтобы нынешней ночью остаться у него. Недурственно, не правда ли? Вот только в конечном итоге их надежды и замыслы (по счастью, к несчастью ли?) напрочь обломал человек по фамилии Лямин.

Шоб ему два раза икнулось за такой вот спонтанный приступ благородства!

Утром понедельника старший оперуполномоченный по особо важным делам Некрасов впервые за всю свою, пусть и не яркую, но зато насыщенную событиями жизнь проснулся в холодном поту. Вернее, его бесцеремонно растолкала новая сожительница Люся и чуть брезгливо поинтересовалась: «Ты чё такой мокрый? Потеешь, что ли? Или температура?»

До сегодняшнего дня Некрасов был убежден, что выражение «просыпаться в холодном поту» – не более чем литературная гипербола. А сейчас он был даже благодарен Люсе за такую преждевременную побудку: никакой температуры у Некрасова, конечно, не было, просто ему снился очень нехороший сон. Причем сон этот был неимоверно реален – как по картинке, так и по пережитым ощущениям.

Некрасову снилось, что его пытают: жестоко, страшно, бесцельно-беспощадно. Причем пытают не с тем, чтобы выудить из него какой-то важный секрет, а просто так, извращенной забавы ради. Самое ужасное, что корчившийся под пытками, хотя и спящий Некрасов и рад был поделиться со своими мучителями любыми (хошь государственными, хошь личными) секретами, однако никак не мог понять: чего, собственно, мучители-душегубы от него хотят? В одном из них, кстати сказать, он узнал телохранителя Ребуса по кличке Сазан.

Откомандировав Люсю готовить завтрак, Некрасов забрался в душ и, смывая с себя ночные страхи, попытался настроиться на предстоящие дневные заморочки. Настроиться не получалось – внезапно нарисовавшиеся проблемы представлялись нерешаемыми в принципе. А ведь еще пару-тройку дней назад казалось, что жизнь по-прежнему будет лишь приумножаться шоколадом. И то сказать: служебное рвение Некрасова и проявленные им недюжинная смекалка и профессионализм в «деле Эрмитажа», обернувшиеся разоблачением семейства Запольских и задержанием Ладонина, главковским руководством оказались благосклонно замечены. Что само по себе дорогого стоит. Да и из солнечной, будь она неладна, Марбельи сообщили-намекнули, что службой Некрасова довольны, а посему вскоре его ожидает некий приятственный бонус. Все это предсказуемо укладывалось в текущую картину бытия, в которой Некрасов уже давно и прочно забурел. С некоторых пор апломб возомнившего о себе удачливого важняка в дерзновенности своей сделался сопоставим разве что с проектом «Охта-Центр». (Впрочем, последний к тому времени существовал лишь в виде каракулеобразной загогулины, исполненной нетвердой рукой Леши Миллера на фирменной салфетке панорамного ресторана арабских Дубаев.) Словом, с таким апломбом еще рано позволить себе такую роскошь, как открывание ногами двери кабинетов, но уже вполне допустимо являться на светские рауты с незастегнутым гульфиком.

И вот теперь в эту самую область гульфика его и пнули. Причем весьма болезненно. Совершенно неожиданно по, казалось бы, безупречно сработанной схеме побежали мелкие трещинки: сначала выяснилось, что старый лис Саныч, вопреки здравому смыслу, остался жив и вроде как даже пришел в себя. Затем прошел сигнал, что адвокаты Ладонина вплотную занялись корнями ООО «Восток» и уже отыскали тот самый неприметный мостик, ведущий прямиком в 15-ю межрайонную налоговую инспекцию. И наконец вчера на Некрасова по телефону, не шифруясь, прямиком из МИВСа, вышел придурок Дорофеев, который фактически открытым текстом потребовал вытащить его из камеры. И это по гадской-то статье!.. Взбешенный, он с трудом вызвонил по мобильному вечно неуловимого Завьялова, и тот, не менее обалдев от полученной информации, лишь кратко скомандовал: «Значит, так! Что хочешь делай, но эту тему – разруливай. Не сможешь вытащить на подписку – сделай так, чтобы это дерьмо не всплыло и не завоняло хотя бы в течение ближайшей недели. И если к тому времени все сложится как надо, спишем этого морального урода с неуправляемым членом на боевые потери». Н-да, легко сказать – разруливай! Сам бы попробовал, консильери хренов!