Герман Геринг - Е. Готтендорф

Другой специалист, Герберт Мейсон, подтверждает этот вывод: «В планировании и техническом развитии авиации были допущены роковые ошибки, и их уже невозможно было исправить никакими усилиями. Германия вступила в войну против Советского Союза, не имея стратегической бомбардировочной авиации, которую генерал Вефер считал необходимым фактором для обеспечения победы над русскими. Правда, была сделана попытка возобновить производство «Хе-177», но эта машина имела серьезный конструктивный недостаток (по два сдвоенных двигателя на каждом крыле), ставший причиной многочисленных случаев самовозгорания моторов и гибели экипажа в испытательных полетах».

Удета и Мельдерса похоронили в Берлине, на кладбище Инвалидов, неподалеку от могилы барона Манфреда фон Рихтгофена. Геринг отдал им последние почести, сказав: «Да пребудут ваши души в Валгалле!» — и отправился во Францию, чтобы возложить венок на могилу племянника Петера Геринга, погибшего в воздушном бою 13 ноября 1941 г. Командир авиаполка Галланд вспоминал: «На военном кладбище в Абвиле, где было похоронено много наших летчиков, погибших в Битве за Англию и в боях над проливом, я увидел рейхсмаршала, стоявшего возле могилы своего племянника. Он объявил мне, именем фюрера, о присвоении мне звания полковника и вручил две золотые звездочки, достав их из кармана. Рейхсмаршал выглядел озабоченным: он спешил уехать в Париж, чтобы сделать покупки к Рождеству. Я убедил его заехать к нам в часть, где состоялся парад личного состава. Геринг приветствовал летчиков, поговорил с ними по-дружески и уехал, оставив по себе добрые воспоминания».

Глава 28

Сталинград — роковое знамение перемен

«Русские в дверях нашего бункера. Мы уничтожаем оборудование!»

1. Фортуна требует назад свои дары

Говорят, что тому, кто высоко взлетел, бывает больно падать; богатый больше страдает от невзгод, чем бедный, которому нечего терять. В жизни Геринга настало время, когда он на себе почувствовал справедливость этих банальных истин. Судьба была к нему благосклонна и наградила многим: высокими званиями, орденами, богатством, но теперь она громко стучала в дверь, требуя вернуть свои дары — почему?! Альберт Шпеер писал о Геринге: «Он, несомненно, отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, во всяком случае, я нередко слышал от него самые реалистические оценки ситуации. В те дни он действовал, как зарвавшийся игрок, который до последнего момента идет «ва-банк», надеясь обмануть и себя, и других!» Оценка Эмми Геринг была мягче: она писала, что ее муж постепенно, год за годом, осознавал недостатки своего положения, но не мог ничего поделать и оглушал себя таблетками паракодеина и морфия, не понимая, от чего он страдает больше: от физической боли или от душевных мук.

Нелегко было расставаться с огромной властью, но она уходила сама, не спрашивая, медленно, шаг за шагом, но неумолимо и безвозвратно, так что у Геринга стала все чаще мелькать мысль о том, что фюрер снова его одурачил, подставил, как и тогда, в памятный день Пивного путча, когда повел разношерстную толпу своих сторонников на пулеметы полиции.

В конце января 1942 г. Гитлер опять отправил его в Рим, на переговоры с Муссолини, попросить дуче, чтобы он послал свои войска на Восточный фронт. По возвращении Геринг узнал, что фюрер назначил на место доктора Тодта, погибшего в авиакатастрофе, Альберта Шпеера, ставшего теперь заведующим вооружениями, а гауляйтер Заукель стал полномочным комиссаром по набору рабочей силы на оккупированных территориях. Раньше все это входило в круг обязанностей Геринга, и он распоряжался на территории рейха, как полновластный экономический диктатор; теперь же, когда фюрер лишил его и прибыльной должности уполномоченного по распределению сырья, оставалось только наблюдать со стороны, как другие счастливцы, более молодые и крепкие здоровьем (а может быть — более способные?) забирают в свои руки экономику и хозяйство страны, лишая его, Геринга, легких прибылей и вскрывая ошибки, допущенные им раньше, за которые теперь приходилось нести ответ.

Чтобы утешиться, он стал больше внимания уделять красивым и дорогим вещам, которых накопил уже порядочно: бриллиантам и ювелирным изделиям, драгоценным камням и золоту. За ним стали замечать, что он, сидя на каком-нибудь важном совещании, вдруг, забывая об окружающих, извлекает из кармана очередную ценную безделушку и начинает вертеть ее в руках, рассматривая со всех сторон и любуясь ею. Приходя домой, он, как легендарный царь Мидас, доставал свои сокровища и перебирал их, получая удовольствие от их блеска Он начал, по словам Шпеера, носить дома бархатный зеленый халат до колен, в виде тоги, и появлялся в таком виде перед гостями, подобный римскому императору, с золотыми перстнями и крупной рубиновой брошью на груди, только что без лаврового венка на голове! Министр иностранных дел Италии Чиано так описывал свои впечатления от встреч с рейхсмаршалом в Риме:

«Геринг, как обычно, выглядит надменным и обрюзгшим. Сегодня он покидает Рим. Мы обедали в отеле «Эксельсиор», и во время обеда он почти все время говорил о своих бриллиантах. Он носит несколько красивых колец. Отправляясь на вокзал, он надел широкую, подбитую соболями доху, вроде тех, что надевали в начале века водители автомобилей, или тех, в которых в наши дни ходят в оперу дорогие проститутки».

Сначала он пробовал протестовать, когда фюрер начал урезать его полномочия, но потом смирился. Его подчиненные, которые, как он думал, будут находиться при нем вечно, стали потихоньку его покидать. «Геринг, который, без сомнения, сильно продвинул вперед выполнение четырехлетнего плана, — писал Шпеер, — теперь, в 1942 г., казался погруженным в меланхолию и полностью утратил интерес к работе. Он стал рассеянным и суетливым, высказывал массу идей, выглядевших совершенно нереальными. Все знали, что он тратит на себя деньги, отпускаемые на развитие промышленности, и он, кажется, боялся, что его лишат этого источника доходов, подорвав его репутацию».

Пока что все обходилось. Его агенты доносили ему из Парижа, Амстердама и Рима о новинках, появлявшихся на рынках произведений искусства, и он черпал деньги из государственной казны, чтобы оплатить покупки, говоря себе в оправдание, что все равно передаст все государству в день своего шестидесятилетия.

Его партнеры по деловым переговорам стали замечать, что он ведет себя странно: вдруг оживляется и жестикулирует, а потом впадает в оцепенение и едва не засыпает. Частые смены настроения стали характерной чертой его поведения.