Бандит Ноубл Солт - Эми Хармон

власть над собой. Рубашка скользнула к ее ногам, следом за халатом, но когда она наконец подняла глаза, ожидая прочесть на его лице желание, ожидание, то увидела, что он стоит, опустив голову и глядя на сброшенную ею одежду.

– Спасибо, Джейн, – прошептал он.

– За что? – прошептала она в ответ и чуть не рассмеялась.

Она стояла перед мужчиной совершенно нагая, а он благодарил ее, даже не смея взглянуть.

– Когда я посмотрю на вас, то наверняка забуду, что мне следует говорить. Может, я даже забуду свое чертово имя, и потому хочу поблагодарить вас теперь. Вы лучшее, определенно лучшее, что было во всей моей жизни. И не думайте, что я этого не понимаю.

– Вы можете забыть свое имя, Ноубл Солт. Но… прошу, не забудьте мое. Если вы назовете меня Бетти… или Этель… или Энн, или Джози, вам придется вернуться в купе к Огастесу.

Он рассмеялся и поднял глаза, но улыбка мгновенно исчезла с его лица.

– Вы не взаправдашняя, – восхищенно проговорил он, но она заставила себя стоять неподвижно, чтобы он мог на нее насмотреться.

– Это мои слова, – дрожащим голосом отвечала она.

Он сглотнул и сжал кулаки. Ее он по-прежнему не касался.

– Вы не взаправдашняя, Джейн Туссейнт.

Она сделала шаг навстречу ему, а потом еще один, и он потянулся к ней, глядя, как его собственные руки коснулись ее бедер, потом живота, потом груди. Потом он на миг закрыл глаза, и губы у него задвигались, словно он молился.

Если я умру,

То умру счастливым. Дай

Мне насладиться.

Она ответила в тон ему, резким голосом:

Если ты умрешь,

Я никогда не прощу.

Ты мой навсегда.

Он снова улыбнулся, подхватил ее и бережно опустил на кровать, целуя со всей страстью, которую до сих пор умудрялся сдерживать. Не сразу высвободившись из своей одежды – ее нагота интересовала его куда больше собственной, – он наконец вытянулся с ней рядом, так, что их больше ничто не разделяло, и замер, легонько дуя на ее разгоряченное тело, словно не веря до конца своему счастью.

Он вновь принялся целовать ее – веки, и нос, и подбородок, а потом грудь, и живот, и все теплые, исполненные желания потайные уголки, жаждавшие его поцелуев. Он действовал так нежно, так мягко и бережно переходил от едва заметных касаний к ласкам, которых она жаждала, что она лишь изумлялась, ни о чем больше не думая, и боялась только, что все это слишком скоро закончится.

А потом они тихо лежали рядом, переводя дыхание, сплетая пальцы, и она уже хотела продолжения.

Она не дала ему отдохнуть до тех самых пор, пока квадрат неба за окном из черного не стал тускло-серым, но он не молил о пощаде. Ее длинные волосы покрывалом упали ей на грудь, и он сдвинул их в сторону, чтобы еще раз взглянуть, еще раз поцеловать, а потом прижал ее к себе и подтянул одеяло, накрывая их обоих.

– Мне нужно поспать, – произнес он свои пять слогов.

– Только пятнадцать минут, – пробормотала она в ответ.

Ускользая во власть сна, он все же закончил хайку:

– Я буду готов.

* * *

Бутч проснулся через три часа, чувствуя, что его переполняет счастье, к которому отчего-то примешивалось беспокойство. Он не доверял эйфории и не верил в рай, хотя и подозревал, что подобраться еще ближе к раю, чем этой ночью, ему вряд ли доведется.

Он выскользнул из постели, воспользовался поездным туалетом, скорее напоминавшим отхожее место в деревне – все лишнее отправлялось прямо на рельсы, – вымылся и вычистил зубы. Он двигался так тихо, как только мог, Джейн ни разу не шелохнулась. Она так самозабвенно спала, что он, зная, как она обычно тревожна, даже удивился. Во сне она толкалась, пихалась, подсовывала свои холодные ступни под его разгоряченные ее близостью ноги и тянула на себя одеяло, но он, проснувшись, лишь счастливо улыбнулся, зная, что охотно вытерпит все это снова и снова.

Ее волосы разметались по обеим подушкам, одеяло прикрывало одну грудь, оставляя вторую на виду. Он встал у кровати, наслаждаясь ее красотой.

От восхищения у него перехватывало дыхание. При виде Джейн он забывал обо всем. О своей рассудительности. О благоразумии. Но он не мог сожалеть об этом – хотя и чувствовал, что однажды такой день еще настанет.

Ему следовало держаться подальше от Джейн и Гаса. Или хотя бы не отдаваться чувству с головой. Но они разом лишили его всех его средств защиты, и он обнял их, притянул к себе и решил, что отныне они принадлежат ему. А он сам принадлежал им, весь целиком, без остатка, и, глядя на Джейн, во всем ее нежно-розовом великолепии, он чувствовал, как его переполняют любовь, отчаяние и надежда.

Больше всего его пугала надежда. Надежда была опасна. Она побуждала к невозможному. Заставляла возвращаться, когда следовало держаться как можно дальше.

– Ты вскрыла меня, – прошептал он своей спящей жене, – и взяла мое сердце. Как мне теперь жить?

Она даже не пошевелилась, и от того, как крепко, спокойно, умиротворенно она спала, он улыбнулся, хотя его снедала тревога. Она забрала его сердце, но он не хотел получить его назад. Он лишь надеялся, что это не погубит их обоих. Их всех. Он подтянул одеяло, прикрывая ее наготу, и вышел из спальни.

24

Игра на деньги —

Не то же самое, что

Игра на жизни.

Огастес взглянул на часы – он никогда не спал без них – и застонал, обнаружив, что еще очень рано. Всего шесть утра, а он уже умирает с голоду. Он свесился вниз проверить, спит ли Ноубл, и обнаружил, что его полка пуста. Огастес был почти уверен, что Ноубла увела мама. Он смутно припоминал ее запах и голос и к тому же знал наверняка, что только она могла задернуть штору у его постели, как будто он по-прежнему был младенцем и лежал в колыбельке. Он вспомнил строгое напутствие Эммы: «Они так сильно влюблены. Не мешай им».

Мешать он не будет, но его все-таки сердило, что нельзя поесть, пока взрослые не проснутся и не разрешат ему прогуляться по поезду.

Сейчас Ноубл тревожился гораздо сильнее, чем когда они плыли по океану. А еще он гораздо больше осторожничал. И все-таки он пообещал Гасу,